Сергей Шумаков

ГусарскIй Романъ

 

 


Рейтинг@Mail.ru

 

Штабс-ротистр 11-го Изюмского гусарского полка Модест Аполлонович Лихославский был в юности человеком скромным, застенчивым, если не сказать робким. Может, виною тому было его имя, означавшее в переводе «скромный», а может, то строгое воспитание, которое было заведено в семье инвалида русско-турецкой войны отставного пехотного капитана Аполлона Галактионовича Лихославского. Но, поступив в Николаевское кавалерийское училище, в первый же год юнкерской жизни Модя, как звали его в семье и в кругу друзей, был успешно избавлен от этих поганых черт своего характера. Более того, к концу своего обучения Модя Лихославский стал непременным заводилой всех безобразий, которые только могла придумать изобретательная юнкерская голова.
Не изменил он своим привычкам и по окончании училища. Будучи выпущенным из училища корнетом, он был направлен в Луцк – губернский город Волынской губернии – где был постоянно расквартирован бывший Изюмский гусарский полк, называвшийся в те времена тридцать третьим драгунским. Модя был определен в четвертый его эскадрон. Там таланты молодого корнета, произведенного вскоре в поручики, проявились во всей своей полноте.
Через три года после того, как Модя получил новый чин, полку вернули прежнее название. Теперь назывался он Одиннадцатый гусарский Изюмский Его Королевского Высочества Принца Генриха Прусского полк, а новоиспеченные гусары вновь получили парадные мундиры наподобие тех, в каких сражались их предшественники в начале предыдущего столетия с армиями Наполеона. Теперь в качестве парадного обмундирования гусары носили темно-синий доломан и такого же цвела чакчиры, которые полагалось носить даже с полевой формой. Вскоре в комплект обмундирования Изюмского полка был введен и темно-синий ментик с алым подбоем, обшитый черной мерлушкой. На голове же изюмцы носили фуражку с темно-синей тульей, белым околышем и желтой выпушкой. В том же году Лихославский был произведен в штабс-ротмистры, и в этот же год, находясь в отпуске, он и был представлен барышне, которую все звали тогда Элен. Несмотря на то, что считала она себя русской, по-русски знала едва пару десятков слов и все их произносила с французским ударением. Стал Лихославский с тех самых пор для нее тем, с кем ей русский язык предстояло освоить.
Отпуск пролетел незаметно. Пришла пора возвращаться в полк. На перроне Варшавского вокзала состоялось трогательное прощание. Лихославский, как всегда, пообещал писать Элен письма и, проехав несколько станций, как с ним часто бывало до этого, забыл о своем обещании. В Брест-Литовске он благополучно пересел с Лембергского поезда на Кишиневский, идущий из Варшавы, и рассчитывал благополучно закончить свой путь к месту службы.
Каково же было его удивление, когда, доехав до станции Киверцы, откуда на обывательских подводах предстояло ему преодолеть двенадцать верст, оставшихся до Луцка, он увидел Элен встречающей его у выхода из вагона. Как она обогнала его поезд, долго оставалось для Модеста загадкой. Ведь другой отходил только на следующий день и, естественно, не мог обогнать предыдущий. В те годы не было транспорта, который бы обогнал поезд, запряженный паровозом серии «Н» конструкции профессора Щукина. И хотя иные автомобили развивали скорость более ста верст в час, породистые, но капризные, заграничные авто, тем не менее, не могли тягаться на пыльных ухабистых дорогах Малороссии с бегущим по рельсам родным коломенским паровозом. Да и как барышня, да еще и одна, могла бы добраться до Луцка автомобилем? Ближайшее место, где можно заправить автомобиль, находится в Киеве. Поэтому заправки авто едва хватило бы до Житомира. А как, скажите, шофер будет добираться назад?
Оказался штабс-ротмистр Лихославский в моральном, как говорят, тупике. С одной стороны, Модест понимал, что его разгульному образу жизни, к которому он привык за девять лет службы в полку, теперь приходит большой и толстый конец. С другой, несмотря на то, что барышня поступила с ним с той бесцеремонностью, которая так контрастировала с царившими в то время в русском обществе строгими нравами, обратно ее отсылать он считал низостью, не достойной своего благородия. Пришлось Лихославскому, воленс-неволенс, поступить так, как должен был поступить un gentilhomme. Этим французским словом первое время называла его Элен, поскольку выговорить фамилию Лихославский она пока была еще не в состоянии. Как бы то ни было, вскоре Модест вынужден был представить Элен своим сослуживцам в качестве невесты. Тем более что, как тут же выяснилось, она сама еще до его прибытия побывала в полку и, отрекомендовавшись его невестой, выпросила у ротмистра Новогудина шарабан, а также самочинно прихватила младшего унтер – офицера Безручко в качестве возницы с тем, чтобы отправиться в Киверцы встречать Лихославского.
Жить штабс-ротмистру при казарме теперь стало, мягко говоря, неудобно, отчего стал он ангажировать обывательскую квартиру, благо квартирная плата в Луцке была не в пример ниже Московской или Петербургской квадратный аршин съёмной конуры стоил в среднем пятак, в то время как в Москве за него просили двугривенный, а в Питере – вообще четвертак. Из-за чего холостяцкая квартира в столице обходилась в сорок рублей – половину среднего жалования.
Свадьбу ж, однако, Модест откладывал до следующего отпуска. Объяснял он это тем, что необходимо получить благословение своей матушки, Пелагеи Андреевны, а также съездить в Париж и испросить благословения у родителей Элен. Больше всего боялся он, что матушка выбор его не одобрит, узнав о том, чем занималась в молодости мать Элен. Батюшка, ныне покойный, не одобрил бы категорически. А, узнав, что отец держит в Париже аптеку, решил бы, что тот совсем никакой не дворянин, так как для дворян такое занятие не совместимо с понятием чести. Французы об этом как-то не задумываются. Для батюшки же осуществление детского желания сына стать доктором или присяжным поверенным было бы самым большим семейным позором.
«Русский дворянин должен служить, – часто говаривал Аполлон Галактионович, – по военной ли части, или, если телом немощен, то по статской. От дохтуров же, тем более от аблокатов, проку никакого. Пусть этим занимаются люди мещанского сословия».
Смутил бы родителей и возраст Элен. Где это видано жениться на двадцатисемилетней? И довод о том, что самому Модесту тоже уже двадцать девять, нисколько бы не подействовал.
«Раз ее до столь старых лет никто замуж не взял, то и тебе не стоит, – сказала бы матушка. Мать моя в эти годы, родив семерых, в могиле уже лежала. Да и тетка Авдотья в двадцать семь померла».
Напрасно объяснял бы Модест, что именно многочисленные роды, сопряженные с отказом от кормления грудью, сводили в могилу молодых дворянок минувшего века. Маменька, хотя сама и дожила до сорока семи годов, считала, что жить женщине после тридцати уже незачем.
*
Квартиру Модесту снять удалось неплохую. Из восточного ее окна видна была река Стырь, на высоком обрывистом берегу которой стоял сооруженный еще в литовские времена замок Любарта. В западное же окно была видна Покровская церковь, построенная в XV столетии. Когда-то по этой реке проходила граница России с Польшей. С 1795 и до 1815 года переправляли по этой реке конокрады на западный берег украденных в России коней, а в Россию – коней, украденных в Польше. И, кто знает, не от названия ли этой реки произошло бытующее у конокрадов слово «стырить». Конокрадство, однако, здесь и в нынешние времена не перевелось. Два года тому назад полк получил Высочайшую благодарность за поимку банды Гришки Котовского, которая не давала покоя селянам и конезаводчикам на Волыни и в Бессарабии.
Чтобы ускорить решение вопроса с благословениями, Элен пыталась сама выхлопотать у начальства для будущего супруга отпуск раньше положенного срока. Сначала оно отнеслось к этому ходатайству благосклонно. Тем более что зимой и в начале весны никто другой в отпуск не уходил.
Но в марте девятьсот девятого случилось непредвиденное – Боснийский кризис, который разразился в Европе еще осенью, достиг наивысшей точки своего накала. Еще недавно казалось, что соглашение, подписанное в Бухлау министром иностранных дел Российской империи Извольским и министром иностранных дел Австро-Венгрии графом Алоизом фон Эренталем, гарантирует мирное разрешение Боснийского вопроса. Но 13 февраля Турция за компенсацию в два с половиной миллиона фунтов стерлингов и оставление австрийскими войсками Новопазарского санджака отказалась от своего суверенитета над Боснией и Герцеговиной. Сербия и Россия с аннексией не согласились и выразили протест. Русское правительство потребовало созыва конференции держав, подписавших Берлинский договор тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. В ответ на это Германия двадцать второго марта в ультимативной форме потребовала от России немедленного признания аннексии Боснии и Герцеговины, дав понять при этом, что отрицательный ответ поведет к нападению Австро-Венгрии на Сербию.
Изюмский полк стоял почти у самой австрийской границы, и в преддверии возможной войны ни о каком отпуске не могло быть и речи. Начались военные приготовления. Настроение было приподнятым: гусары, кто молча, кто вслух, грезили о том, как будут рубить они австрияков своими шашками и колоть их своими четырехаршинными пиками.
– Конечно, сабля образца двадцать седьмого года лучше, чем шашка образца восемьдесят первого, – говорил Лихославскому поручик Нелидов.
– Чем же она лучше? – возражал Лихославский. – Тяжела. Да и цепляется, за что ни попадя.
– Не скажите, Модест Аполлонович. Саблей можно напополам перешибить, а шашкой и голову не отрубишь.
– Напополам перешибить можно и шашкой, если умеючи. А если набрать нижних чинов по всеобщему набору и хоть самые острые сабли им раздать, так они австрийцев только царапать будут. Потом, поручик, вы никогда не задумывались, зачем австриякам такие длинные штыки на их «манлихеры» приспособили?
– Для того, надо полагать, чтобы в штыковом бою доставать дальше.
– Не только для этого. Штыками этими их учат удары наших шашек парировать.
– Тогда пикой их надо!
– В том-то и беда, что пик у нас всего-навсего по двадцать четыре штуки на эскадрон. Пика и шашка – вот наше оружие. А нам даже на ножнах шашки нарочно крепления для штыка приспособили, и винтовки с примкнутыми штыками пристреливаются. Можно подумать, что гусары будут в окопах или в редутах сидеть да пешими в штыковые атаки ходить. Вон у чугуевцев, у них такого крепления нет, и в других уланских полках они тоже отсутствуют. Да и винтовки у них не драгунские, а казачьи, только, правда, через левое плечо носятся. Раздали бы лучше всем пики заместо винтовок. Винтовки, они скорее драгунам нужны. Да еще казакам. Те ведь с детства стрелять из седла приучены. А гусарам, я думаю, винтовки эти вообще без надобности.
– А еще револьверы, – добавил Нелидов. Зря вот только «Смит-и-Вессоны» с вооружения сняли – самое что ни на есть оружие кавалерии.
За этим разговором и застал приятелей ротмистр Новогудин:
– Позвольте, штабс-ротмистр, с вами по тет-а-тетничать, – обратился он к Лихославскому. И, отведя его в сторону, завел с ним довольно странную беседу:
– Здорова ли ваша матушка, Пелагея Андреевна? – задал он Модесту неожиданный вопрос.
– Да не хворает, вашими молитвами, – растерянно ответил Лихославский.
– Вот и славненько, – сделал вывод командир эскадрона. – Кланяйтесь ей от моего имени, когда письмо писать будете. Имения наши, как – никак, по соседству расположены.
– Что-то я, Мефодий Маркович, никак в толк не возьму, с чего это вы здоровьем матушки моей забеспокоились, уж не жгут ли в нашем уезде снова имения, как было это в девятьсот пятом?
– Видите ли, дело вот в чем. Я, Модест Аполлонович, не могу, конечно, вам такое приказывать, но считаю себя в праве вам кое-что настоятельно посоветовать. Время нынче неспокойное. Военные действия, судя по всему, со дня на день откроются. Вчера в штаб дивизии меня вызывали. Разведка, говорят, докладывает, австрийцы на Львовском участке границы три дивизии сосредоточили. Да еще германцы эшелон за эшелоном войска в Галицию перебрасывают. Во Львове уже штаб их Гвардейского корпуса расквартирован. Я вам, собственно, вот что хочу сказать. Отправьте-ка вы мадемуазель Элен к вашей матушке – и вам будет спокойнее, и ей, ежели чего, на старости лет одной в имении горевать не придется. Луцк, как вы карту ни крутите, не далее чем в восьмидесяти верстах от границы расположен. Нынче же ночью мы по боевому расписанию в окрестности Кременца выдвигаемся. А засветло вам следовало бы свезти вашу избранницу в Киверцы с тем, чтобы посадить ее на киевский поезд. Кто знает, может, сегодняшний вечерний поезд будет последним, отправленным из Варшавы.
Пришлось Лихославскому подчиниться совету ротмистра. Вместе с Модестом, везущим Элен, в Киверцы своих жен и детей к поезду провожали офицеры соседних эскадронов Издешков, Тербунов, Раменский, Замуравкин и фон Розеншильд-Паулин. Вез свою супругу и ротмистр Новогудин. Прибывший на станцию поезд вез уже чад и супруг офицеров 14-го Митавского и 13-го Украинского гусарских полков, расквартированных в пределах Привислинского края.
Помахав отъезжающей Элен своею фуражкою, Лихославский вместе со всеми вернулся в казарму своего эскадрона. Вместо отбоя штаб-трубач с красно-желтыми крыльцами на плечах, сидя верхом на серой лошади, то есть на лошади той масти, какая положена всем трубачам, просигналил команду седлать лошадей. Его команду повторили все восемнадцать половых трубачей. Спустя полчаса ворота казарм покинул сначала первый эскадрон, скачущий на вороных конях. За ним последовал второй, несущийся мелкой рысью на вороных с «чулками» на ногах и с проточинами и звездами на лбу. Следом за ним прогарцевали третий и четвертый эскадроны на жеребцах караковой масти. Пятый эскадрон проследовал на соловых. Замыкал походный порядок шестой эскадрон, скачущей, как и первый, на крупных вороных без отметин.
В составе четвертого эскадрона в общем строю скакал штабс-ротмистр Лихославский.
– Как вы думаете, Мефодий Маркович, – спрашивал он Новогудина, – изменят ли имя нашего полка, если мы с Германией воевать будем?
– Должно быть, изменят, – отвечал ротмистр. – Полковник по этому поводу собирался на высочайшее подавать, чтобы полку имя генерала Дорохова вернули. Да пока повременил. Вдруг государь со своим кузеном помирятся? Может, нам через год или два придется с французами воевать на стороне немцев? Тогда имя Генриха Прусского нам еще пригодиться может. У германцев кавалерия никудышная. Без нашей помощи им с Францией никак не справиться.
– Как же это нам с Францией-то воевать? Французы ведь наши союзники.
– Толку от таких союзников. Возьмите, хотя бы, нынешнюю ситуацию. Германия грозится, что на нас нападет, а Франция отмалчивается. Если бы она заявила, что ударит по Германии с запада, Германия бы сняла свои требования. А без Германии Франц Иосиф на Сербию напасть не решится, потому как в этом случае мы эту Австрию на место живо поставим.
К утру в составе полка, входившего в одиннадцатую кавалерийскую дивизию третьей армии, эскадрон прибыл в Почаев, знаменитый своей Почаевской-Успенской лаврой. Неделю гусары стояли лагерем вокруг монастыря, любуясь красотой построенного три года назад Троицкого собора и ожидая приказа к наступлению. Неделю и офицеры, и нижние чины спали в обнимку с шашкой. Неделю дежурные эскадроны попеременно держали под седлами лошадей целую ночь.
В одну из таких ночей Лихославский и сочинил знаменитый впоследствии марш, надолго ставший неофициальным гимном четвертого эскадрона.

Над Бугом завывают сигнальные фанфары.
Разносится тревога – внезапная, как гром.
Выходят на границу изюмские гусары.
Выходит на границу четвертый эскадрон.

По Западному Бугу австрийская граница.
По Западному Бугу пройдет назавтра фронт.
Но может стать спокойно имперская столица,
Пока стоит на Буге четвертый эскадрон.

За Бугом притаилась австрийская пехота.
За Бугом притаились драгунские полки.
Солдаты и драгуны, неужто вам охота
Внезапно напороться на русские штыки?

По Западному Бугу австрийская граница.
По Западному Бугу пройдет назавтра фронт.
Но может стать спокойно имперская столица,
Пока стоит на Буге четвертый эскадрон.

На бирже крах за крахом и паника в газетах.
На Лиговском и Невском в продаже каждый дом.
В чиновном Петербурге неведомо об этом –
Стоит у них на страже четвертый эскадрон.

По Западному Бугу австрийская граница.
По Западному Бугу пройдет назавтра фронт.
Но может стать спокойно имперская столица,
Пока стоит на Буге четвертый эскадрон.

Мерцают за рекою тревожные зарницы.
И вот, не дожидаясь, покуда грянет гром,
Изюмские гусары выходят на границу.
Сейчас пойдет в атаку четвертый эскадрон.

По Западному Бугу австрийская граница.
По Западному Бугу пройдет назавтра фронт.
Но может стать спокойно имперская столица –
Границу охраняет четвертый эскадрон.

Однако спустя неделю ко всеобщему явному неудовольствию кризис благополучно разрешился. Зря гусары точили пики и шашки. Зря начищали винтовки и «наганы». Зря материли, на чем свет стоит, и старика Франца Иосифа, и эрцгерцога Фердинанда и всех отпрысков августейшего Габсбургского рода и уж, конечно, канцлера Рихарда фон Бинерт-Шмерлина. Все равно восемнадцатого марта был получен приказ возвращаться в Луцк.
Едва на своих понурых жеребцах гусары въехали в город, отправился Лихославский на почту. Условился он, прощаясь, что даст ему Элен телеграмму сразу по прибытии на место. Телеграммы, как выяснилось, на почте не получали. Пришлось Лихославскому самому отправить телеграмму матушке с вопросом о том, как добралась Элен. Представьте, как был он расстроен, получив в ответ телеграмму, что барышня в имение не приезжала. Галопом поскакал Модест на квартиру Новогудина:
– Мефодий Маркович, супруга ваша благополучно ли добралась?
– Благодарю, штабс-ротмистр, третьего дня депеша пришла. А ваша Элен?
– В том-то и дело. Пишет матушка, что в имении не появлялась. Можно вас попросить направить супруге вашей Луизе Карловне вопрос, на какой станции Элен с поезда сошла?
Расстроившись не меньше самого Лихославского, Новогудин велел денщику оседлать коня и стремглав поскакал на почту. Дав телеграмму жене, он вместе с Модестом стал прямо на почте дожидаться ответа. Спустя три часа Луиза прислала ответ: «Где и когда сошла мадемуазель Элен, я не обратила внимания. Помню только, что с вечера ехала она в одном купе с мадам Тербуновой».
Лихославский не знал, что и думать. Вместе с Новогудиным они поскакали к командиру пятого эскадрона ротмистру Тербунову.
*
Командир пятого эскадрона Одиннадцатого гусарского Изюмского полка ротмистр Тербунов получил при крещении имя Акакий. Однако по соображениям благозвучия предпочитал он, чтобы все называли его не иначе, как Акацием.
Акаций Иванович был не из тех, кому было в охотку размахивать шашкой, рубя головы неприятеля. Что такое война знал он не понаслышке. Четыре года назад в чине штабс-ротмистра воевал он на полях Маньчжурии, и пуля 2,56-линейной японской «арисаки» навылет пробила его живот в сражении под Мукденом. Выжил Акаций Иванович лишь потому, что дрался в тот день на голодный желудок. Всю тревожную неделю Тербунов старался поменьше есть, памятуя о том, что спасло его при ранении. Однако едва миновала тревога, ротмистр позволил себе так оскоромиться, что после этого не вылезал весь вечер из нужника.
В тот час Акаций Иванович Тербунов спал, отдыхая как от не состоявшейся войны, так и от желудочного расстройства, с которым только что с превеликим трудом справился его пробитый японскою пулей живот. И тут зычный бас денщика Прохора вырвал его из этого состояния.
Долго денщик не хотел будить барина, мотивируя это следующим образом:
– Пущай лучше спит наш Акаций Тюльпанович, а то опять обсиренится и будет потом утверждать, что это его собутыльник поручик Гжатский ему по пьяни в штаны наделал. А мне какая разница? Мне же стирать портки, а не денщику Гжатского. Софьи Сергеевны на него нет. Вот уж она этого пройдоху Гжатского на порог не пускала.
Однако, уступая настойчивым просьбам господ офицеров, Прохор пошел-таки будить ротмистра. Не понимая толком, чего от него хотят, Тербунов, тем не менее, написал текст следующего содержания:
«Милая Софочка, рад, что добралась ты благополучно. Не верь тем, кто скажет, что тревога оказалась напрасной. В любую минуту нас снова могут ввергнуть в самое пекло. Посему побудь пока в имении, проверь, все ли в порядке, не ворует ли управляющий, а заодно вышли немного денег на покупку нового пистолета. Мой револьвер стал давать много осечек, и господин полковник очень рекомендовал систему «парабеллум».
P.S. Ехала с тобою одна барышня – невеста одного нашего штабс-ротмистра. Ехала она, ехала, а домой не доехала. Ты уж, будь ласкова, сообщи, на какой станции она сошла с поезда».
Взяв текст телеграммы, Лихославский и Новогудин снова помчались на почту.
Лишь через день – утром в субботу – пришел им ответ:
«В усадьбе приказала сделать побелку. Управляющего уволила. «Парабеллум» купила сама. Приеду вместе с ним в понедельник.
P.S. Барышня эта, француженка, действительно ехала со мной в первый вечер. Утром, проснувшись, я обнаружила, что барышни нигде нет. Вещей ее также не было».
Объяснив ситуацию командиру полка, офицеры, прихватив с собой в помощь поручика Нелидова, отправились в Киверцы. В Киверцы офицеры прибыли заранее. Станция была пустынна, и лишь линейный сторож с зеленым значком на рукаве лениво брел по железнодорожному пути.
– Куда идешь, братец? – от нечего делать окликнул его Модест.
– А вот до перелога, – ответил сторож, – там, видишь, вашбродие, трешница наклевывается, так проведать бы надо…
– Какая трешница?
– Да никак месяца два тому назад я нашел там треснувшую рельсу; на подошве и гребне сквозная щель, а головка все еще цела.
– Так нужно сейчас же заявить дорожному мастеру, чтобы он рельс-то переменил!
– Эка ты, барин! Кто же сам себе злодей? Вот подождем немного, лопнет совсем, тогда и заявим… Тогда за трешницу награды нам выпишут!
– Да ведь это же опасно?!
– Как же не опасно… Но и трешница для нашего брата – тоже не баран чихнул! Вон у нас некоторые сторожа, чтобы для заявки ночного времени дождаться, да потом пятишницу получить, и по лопнувшей рельсе поезда пропускают… Ну, да это люди смелые, опытные. А нам, людям семейным, рисковать нельзя, нам бы трешницы дождаться, и то слава Богу!
Протяжный гудок внезапно прервал содержательный диалог штабс-ротмистра и линейного сторожа. Четырехосный шестисотсильный паровоз серии Ов лениво тащил за собой пассажирный поезд. К своему счастью Лихославский, Нелидов и Новогудин обнаружили, что поезд этот обслуживается той самой бригадою, что и в ту злополучную среду сего марта десятого дня. Проводник хорошо помнил барышню, с трудом говорившую по-русски. Он рассказал, что вечером она ехала в купе с дамой, которая была старше ее самой, до темна простояла у окна в коридоре, а потом вдруг неожиданно исчезла.
– Может, она на станции какой сошла? – предположил Нелидов.
– Да станций-то, почитай, и не было, – ответил проводник. – После того, как Киверцы мы без четверти восемь миновали, в Олыке не останавливались. Следующей станцией был Ровно. Это без десяти девять. Десять минут постояли. На перрон она не выходила. Баба какая-то молодая зашла с пирожками, так они с той дамой, что с ней в купе ехала, у этой бабы на пятак дюжину пирожков купили. Потом останавливались в Шепетовке. После Шепетовки она еще была, точно помню. Через сто тринадцать верст после Шепетовки у нас был Бердичев. В это время все спали уже, а я из вагона с ведром выходил, чтобы воды для чая набрать. Кроме меня вагон никто не покидал. Через полчаса мы останавливались в Казатине. Там нам паровоз поменяли. Польская бригада своим паровозом встречный поезд подцепила, а нас принял паровоз из Казатинского депо. В Казатине две дамы на Одессу пересаживались. Но не эти. Купе у этих было закрыто. В Фастове тоже десять минут постояли, ну а в Киеве ее уж не было.

* * *
Проводник, с которым беседовали ротмистр Новогудин, штабс-ротмистр Лихославский и поручик Нелидов, как вы, надеюсь, уже поняли, сказал далеко не всю правду.
Да, действительно, станций на пути было мало. Да, действительно, после того, как без четверти восемь поезд Киев-Варшава покинул Киверцы, в Олыке он не останавливался. Да, действительно, следующей станцией был Ровно. И было это действительно без десяти девять, а стоянка на самом деле длилась десять минут. На перрон на этой станции Элен действительно не выходила. И именно на этой станции в вагон зашла какая-то баба с пирожками, и у этой бабы Элен и Софья Сергеевна действительно купили дюжину пирожков на целый серебряный пятак. Да, действительно, поезд потом останавливался в Шепетовке, а Элен и в самом деле после Шепетовки в вагоне еще была – тут проводник не соврал. Но через сто тринадцать верст после Шепетовки поезд остановился в Бердичеве. Вот тут, с этой самой минуты, проводник-то и начал врать. В это время действительно все уже спали.
Тут надо пояснить, что вагон, в котором ехали и Луиза Карловна Новогудина, и Софья Сергеевна Тербунова, и Аделаида Порфирьевна Раменская, и, естественно, сама Элен, был двадцатипятиаршинным шестнадцатиместным вагоном первого класса. А, как и во всех российских вагонах, причем в вагонах не только первого класса, уборная в этом вагоне была в самом его конце и располагалась у самого тамбура. Но те из вас, кому доводилось путешествовать поездом по русским железным дорогам, будь то в начале двадцатого столетия или в середине двадцать первого, те наверняка знают одну национальную особенность наших проводников. Как бы ни менялся общественный строй, в какую бы сторону ни шло развитие технического прогресса, эта национальная черта остается неистребимой и, вероятно, генетически передается проводникам по наследству из поколения в поколение. Даже сейчас в две тысячи тридцать третьем году, когда я пишу эти строки стуча пальцами по трехмерной голографической клавиатуре, в две тысячи тридцать третьем году, когда в космос летают даже индусы, а на Луне побывали толпы китайцев, эта старая русская традиция живет и побеждает все то новое, что способна придумать гениальная инженерная мысль. Состоит эта традиция в том, что перед тем как поезд останавливается на станции, пусть даже на самом малозначительном полустанке, наш проводник спешно покидает свое проводницкое купе и, даже не доиграв с напарником партию армянского дурака, несется во весь опор по коридору с большим железным ключом. Этим ключом он и запирает вагонный сортир на все то время, пока поезд стоит на станции. Запирает он его зачастую и до того самого момента, пока через три часа после этой станции в его купе деликатно не постучится самый нетерпеливый пассажир и, дико извиняясь, вежливо не произнесет: «Если ты, сукин сын, сейчас же не откроешь нужник, я наделаю тебе прямо на твою красную физиономию».
Вот и в ту злополучную ночь перед тем, как выйти с ведром из вагона, проводник надежно запер на ключ уборную и лишь после этого покинул вагон. Но в тот самый момент, когда лихой поляк-машинист резко затормозил паровоз напротив водокачки бердичевской станции, Элен проснулась от резкого торможения. Проснувшись, она вдруг вспомнила, что, готовясь ко сну, не проделала один весьма необходимый ритуал. И вот теперь необходимость срочно его проделать стала для нее очевидной настолько, что необходимость эта готова была в самом буквальном смысле излиться наружу. Наскоро одевшись, Элен вышла из купе и направилась в конец коридора. Дверь уборной, запертая проводником, как вы понимаете, ее руке не поддалась. Но тут Элен увидела дверь тамбура, которую оставил открытой проводник, вышедший с ведром за водой. Через нее Элен и выскочила из вагона. Идти в уборную на вокзал Элен побоялась. Во-первых, поезд мог за это время уйти без нее, во-вторых, одета она была действительно наскоро, и появляться в таком виде посреди зала ожидания, несмотря на вольные свои нравы, посчитала все-таки неприличным. Тут-то во всей своей очевидности и проявилась ее русская натура, и она сделала то, что не отважилась бы сделать ни одна даже самая эмансипированная француженка. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что на перроне никого нет, Элен приподняв заднюю часть юбки, нырнула под днище вагона. Но за те полминуты, что Элен провела в столь необычном для барышни месте, на перроне, как будто, очутившись из-под земли, появились три одинаково одетых господина. Первым господином из этой троицы был восстановленный в более раннем теле Backup_of_Колян, убитый до этого старшим Игорем. Вторым был Backup_of_Backup_of_Толян, вторично восстановленный после того, как полголовы ему снес Игорь-младший. Третьим, как вы уже наверняка догадались, был ни разу никем пока еще не убитый коллежский секретарь Никодим Фирсович Ротов.
В тот миг, когда Элен высунулась из-под вагона, Backup_of_Колян и Backup_of_ Backup_of_Толян, возникли перед ее лицом. Не дав ей опомниться, они заломили ей руки и, зажав ей рот, поволокли к стоящей неподалеку арестантской повозке. Ротов же двинулся навстречу возвращающемуся с полным ведром проводнику и, приставив к его губам ствол револьвера, приказал ему молчать обо всем, что он видел. Затем, в сопровождении Ротова проводник вернулся в вагон и по приказу коллежского секретаря указал на купе Элен и мадам Тербуновой. Сумев не потревожить спящую Софью Сергеевну, Ротов забрал из купе вещи Элен – две шляпных коробки и дорожный саквояж – и, еще раз на прощанье пригрозив проводнику, удалился вслед за схваченной Элен и своими спутниками. Когда он скинул вещи в пролетку, стоящую рядом с арестантской повозкой, он достал свои карманные часы и связался по ним с Бокием:
– Все в порядке, Глеб Иванович, ведьма у меня. Нет, в этот раз и оба бэкапа живы, и все обошлось вообще без стрельбы.
Начиная с этого места в рассказе, проводник опять перестал врать и стал снова рассказывать чистую правду: через полчаса поезд действительно останавливался в Казатине. Там, действительно поменяли паровоз, и польская бригада, подцепив своим паровозом встречный поезд, повела его на Варшаву. Этот же поезд принял другой паровоз, из Казатинского депо, ну а в Киеве, как правдиво рассказал проводник, Элен уже вовсе не было.

*
Так ни с чем вернулись гусары в Луцк, решив на следующий день проделать на поезде тот же путь, выходя на станциях и спрашивая дежурных и городовых, не сходила ли с поезда барышня в ночь на одиннадцатое марта.
Всю ночь, отпустив рано опьяневшего Нелидова, сидели Новогудин и Лихославский в трактире, что напротив старой синагоги, называемой здесь «Малый Замок», за свое внешнее сходство с крепостью, и за бутылкой обсуждали все происшедшее.
– Вот что, Модест Аполлонович, – обратился к Лихославскому Новогудин, – скажите-ка мне, вы до помолвки-то невесту свою давно знали?
– Да месяц почти.
– А странностей за ней никаких вам наблюдать не довелось?
– В каком смысле?
– Появляется, к примеру говоря, ниоткуда, исчезает в никуда. Одни люди, скажем, видели ее на базаре, а другие утверждают, что в ту же минуту видели ее у дамского парикмахера.
– По правде говоря, кое-что такое бывало. Я, право, не придал поначалу значения, а теперь думать стал, уж не революционерка ли она.
– Насчет этого будьте покойны. Революционеры на метле не летают.
– Да что же вы такое говорите-то? Право, сказки какие-то.
– Да нет, к сожалению, не сказки. Я вас прежде расстраивать не хотел, думал, может, мне померещилось, а теперь доподлинно уверен. Семь месяцев назад, когда появилась она у нас аккурат за шесть часов до вашего прибытия, я ненароком с ней взглядом встретился. Вы уж поверьте мне старику, пятый десяток разменявшему, не потому я это вам говорю, что вас молодым да зеленым считаю. Просто вы с этим прежде не сталкивались, а мне грешным делом довелось. Не знаю, не расстроит вас ли мой рассказ больше прежнего…
– Расскажите, Мефодий Маркович, прошу вас, – настаивал Лихославский, и ротмистр начал свой рассказ:
– Шестнадцать лет назад, когда я, будучи еще корнетом, служил в тридцать шестом драгунском полку, который ныне вновь называется двенадцатым гусарским Ахтырским, случилось вот что. Полк наш во время летних маневров встал на постой в селе Провалихине. Солдат разместили по хатам, а офицеров пригласил в усадьбу старый помещик – отставной статский советник Прокофий Георгиевич Провалихин. Светлыми летними вечерами сидели мы на дощатой веранде и слушали рассказы старого барина о молодых годах его петербургской службы.
И вот однажды зашел разговор о Пушкине. Хозяин наш имел счастье повстречать его на балу незадолго до его гибели. Со всей живостью описывал он, как танцевал Александр Сергеевич с Натальей Николаевной. И тут я, ни с того ни с сего, почему-то спросил, правда ли мол, говорят, что супруга поэта была косоглазой.
Прокофий Георгиевич подтвердил этот факт, и в этот момент поручик Латынин совершенно неуместно добавил: «Выражалось это косоглазие в том, что, танцуя на балу со своим мужем, одним глазом она постоянно смотрела на Пушкина. Другой же глаз при этом все время непроизвольно поглядывал на Дантеса». При этом Латынин добавил, что это-то косоглазие и стало причиной той роковой дуэли.
И тут вдруг встал из-за стола корнет Пчелкин и потребовал Латынина объясниться.
– Знавал я одного Пчелкина, – перебил Лихославский. – Он надо мной шефство взял однажды на маневрах, когда я еще был юнкером. Тогда этот Пчелкин был поручиком. Он, как и я, Николаевское кавалерийское закончил. Поэтому все время меня опекал.
– А, как того Пчелкина звали? Не Вольдемаром ли?
– Точно, именно Вольдемар. Значит, это он и есть.
– Давненько я Пчелкина не видел. Лет десять уже, с тех пор, как тот на статскую перешел.
– А я, представьте, встречал его в Петербурге прошедшим летом. Он столоначальником стал, в коллежские асессоры его произвели. Постойте, так ведь это Пчелкин меня с Элен-то и познакомил. Прямо, можно сказать, навязал. Представляете, увидел меня, обрадовался, в свою коляску пригласил и довез меня как раз до того место, куда я направлялся. И прямо по дороге так мне и сказал: «Знаешь, Модя, какая удача, что я сегодня тебя повстречал. Есть у меня на примете одна молодая особа. Сама русская, но по-русски почти ни слова не знает. Я тебя непременно с ней хочу познакомить». Всучил мне визитную карточку и просил телефонировать ему на квартиру тем же вечером. Я ему позвонил, и он прислал за мной настоящий автомобиль. От грохота мотора у меня заложило уши. Хотел бы я когда-нибудь научиться сам управлять этой штуковиной. И вот в автомобиле привезли меня на Васильевский. Там у него квартира в тридцать девятом доме по Восьмой линии. Живет он теперь в одном парадном с Семеновым-Тян-Шанским. Собралось у него небольшое общество, в основном, соседи его по прежней квартире: лекарь дамских болезней доктор Почечуев, статский советник Белев, купец второй гильдии Вершков. Был там и сын Семенова-Тян-Шанского, Вениамин Петрович – новый приятель Пчелкина. Служит он начальником статистического отдела Министерства финансов и промышленности. И еще был там один конногвардейский ротмистр по фамилии Братцев, который весь вечер расточал пошлые шуточки в духе гоголевского поручика Кувшинникова да хвастался, как он, напоив медведя, надел на него генеральскую шинель и запустил в спальню какому-то полковнику. И полковник тот, якобы, потеряв со страху пенсне, два часа этому медведю честь отдавал. Потом рассказывал, как он с каким-то из своих вахмистров смастерил механическую руку в перчатке и вделал ее в очко клозета в дамской уборной. Из мужской же уборной они с этим вахмистром просверлили дырку и при помощи хитрых рычагов этой рукой управляли. Забавно, конечно, было слушать, скольких они дам так перепугали, но тут в передней прозвенел звонок – он у Пчелкина электрический – и горничная его Аграфена, которая замужем за его же кучером, отбитым им в свое время у баронессы Розен, ввела в залу барышню. Это и была та самая Элен.
– С этого момента подробнее, – попросил Новогудин, – важна каждая деталь, которая вам может показаться малозначительной, даже, если это касается деталей устройства механической руки ротмистра Братцева.
– Постараюсь поподробнее. Сперва Пчелкин меня ей представил по-французски. Французский, правда, у него корявый. По-английски он шпарит как заправский лондонский денди, а вот французский…
– У Пчелкина гувернантка была англичанкой, – пояснил Новогудин. – Он про свою miss Knife, «ножик» по-ихнему, часто в молодости смешные истории рассказывал.
– Так вот, – продолжил Лихославский, – представив мне Элен, он стал рассказывать, что мать ее в юные годы уехала в Париж и пела там, несмотря на принадлежность к дворянскому сословию чуть ли не в каком-то кабаке, вышла там замуж за француза, мелкого дворянина, который вместо того, чтобы служить в армии, содержит аптеку. Правда, он тут же в оправдание сказал, что во время франко – прусской войны отец ее был сублейтенантом, а из армии ушел после ранения, так как теперь заметно хромает.
– А на какую ногу хромает ее отец, он не уточнил?
– Нет.
– А жаль. Тогда продолжайте.
– И тут Элен на меня взглянула.
– Ну-ка, ну-ка, расскажите-ка, что вы ощутили.
– А откуда вы знаете, что я что-то ощутил?
– Продолжайте, расскажите, чего вы в тот момент испугались.
– Вы читаете мои мысли?
– Не в этом дело, сейчас вы все поймете. Расскажите-ка сначала, куда вы собирались поехать в свадебное путешествие.
– Да никуда особо не собирались. Пчелкин прошлой зимой был в Париже и зачем-то купил в его окрестностях какой-то небольшой дом. Элен настаивала, что именно в этом месте нам по приглашению Пчелкина и надлежит провести медовый месяц. Я не отказывался, боялся только, что в Европе начнется война до того, как мы обвенчаемся. Правда, Элен была почему-то уверена, даже сейчас во время военной тревоги, что война будет через пять лет.
– А в каком именно месте под Парижем находится этот дом?
– Сейчас скажу. Место это называется Орли, к югу от Парижа. Название это как-то связано с Филиппом Орликом – сподвижником Мазепы. Место это облюбовали авиаторы. Они делают там некоторые успехи. Недавно, пишут, Анри Фарман пролетел 770 метров. Это примерно 360 саженей.
– А что вы еще знаете об Орли?
– Да, собственно, ничего.
– А известно ли вам, дорогой мой Модест Апполонович, что в этом самом Орли живет со своей женой вождь левых социал-демократов, большевиков, как они сами себя называют, Владимир Ульянов, более известный у нас под псевдонимом Николай Ленин.
– Мне это не известно, а откуда это известно вам?
– Видите ли, открою вам одну тайну. Брат мой Кирилл служит в Третьем отделении департамента полиции. У них этот Ленин на особом счету. Приказано, если он появится в пределах России, не просто его арестовать, а расстрелять на месте безо всякого суда и следствия.
– Что, он настолько опасен?
– Мало сказать, опасен. Не каждого станут расстреливать. Тем более, не каждого велено после этого не просто закопать, а вбить ему в грудь осиновый кол.
– Он что, колдун?
– Он хуже колдуна. Те хоть кому-то подчиняются. А этот вышел из-под контроля. Вот слыхивали вы о падших ангелах?
– Слышал, конечно. Только не верю я в эту чушь.
– А зря. Потому как бывают не только падшие ангелы, но и взлетевшие черти. Так вот, внутри этого Ленина сидит один из самых опасных чертей. Настолько опасный, что даже в пекло его обратно не принимают.
– Это что, как у Гоголя? Басаврюк, которого выгнали из пекла?
– Да, наподобие него. Больше того, другие черти сами за ним охотятся и хотят его уничтожить. Он спятил, вышел из-под контроля, и если его не остановить, может наделать кучу бед. В первый раз появился он на Руси в начале семнадцатого столетия. Вселялся он в тех, кого делал самозванцами. Думали все – cгинул. Ан, нет. Вновь появился через три сотни лет. Теперь я все понял, Элен ваша – самая настоящая ведьма. Помню, как в первый раз увидел ее. Приехала непонятно на чем: ни поезда, подходящего по времени не было, ни на лошадях. Вот так пешком ко мне заявилась прямо с утра и шарабан попросила. И одета была – ни одной пылинки с дороги. Долго я выяснял, видел ли кто, на чем она приехала. Никто не видал. Стал я наблюдать за ее поведением. Особенно в дни, когда у нечистой силы большие тринадесятые праздники. Они у них каждый их сатанинский месяц. Живут-то они по особому календарю. В нем тринадцать месяцев по двадцать восемь дней. И один день у них без числа. День этот по нашему календарю приходится на 17 апреля, а по григорианскому – на 1 мая. В тот день у наших ведьм на Лысой горе, что под Киевом, большой шабаш.
– Вы сказали у наших. Наших, это чьих?
– Это у православных. А католические ведьмы, те проводят шабаш на вершине горы Броккен в Гарце.
– А-а!
Так вот, – продолжил Новогудин, – один из таких тринадесятых праздников приходится на 16 ноября. Вы, кстати, день этот помните?
– А что было в этот день? Может и вспомню.
– Не в этот день, а в эту ночь.
– Помню, в ноябре как-то пропала она вечером, все по дому крутилась и от чего-то места себе не находила. А потом – раз, и нет ее. Одежда верхняя на месте, дверь тоже не хлопала. А через два часа выходит как ни в чем ни бывало из соседней комнаты, где полминуты назад ее точно не было, и говорит, что спряталась и хотела проверить, как я ее искать буду. А вот люди рассказывали, что видели в ту ночь ведьму, летящую по небу.
– Что же теперь делать-то мне?
– Не знаю, может, оно и к лучшему, что ведьма ваша пропала, – подытожил Новогудин, – а, может, это только начало того, что с вами вскоре произойдет.

* * *

Вы наверняка подумали, что, потеряв Элен, Модя Лихославский забыл о ней даже и думать, и, успокоившись, продолжал жить и служить как ни бывало? Если вы так подумали, то, значит, вы совсем не знаете Модю. Модя, это вам не этот, как его… Ну, в общем вы поняли. Модя был настоящим гусаром. Поэтому-то в ближайший свой отпуск приехал он опять в Петербург и без предварительного анонсемента заявился к Пчелкину прямо на квартиру.
– Вольдемар, это свинство, – заявил он с порога, не дожидаясь, пока Аграфена представит его, как положено.
– Что случилось, Модест? – опешил коллежский асессор.
– Ты мне вместо барышни такую свинью подсунул.
– Какую свинью? У вас что, помолвка расстроилась?
– Расстроилась?! Да она просто исчезла.
– Как исчезла? Когда?
– В марте, во время Боснийского кризиса.
– Сейчас, слава Богу, июнь. Почему ты раньше об этом не сообщил?
– Я же на службе в полку.
– А в Луцке будто бы нет телеграфа. Как она пропала?
– В поезде ехала, и никто не видел, на какой станции сошла.
– Да, дело плохо.
– Послушай, Вольдемар, Ты раньше знал, что она это, ну, как ее?..
– Что, неужели лесбиянка? – с иронией в голосе спросил Вольдемар.
– Да нет, я не про это. Она, говорят, настоящая ведьма.
– Фух, а я-то подумал… Во-первых, кто говорит?
– Ротмистр наш, Новогудин.
– Мефодий?
– Да, Мефодий Маркович.
– Служил я с ним еще во времена прежнего государя. Был он даже однажды моим секундантом. Однажды у меня с поручиком Латыниным дуэль состоялась. Кстати, если Латынина где повстречаешь, передай ему, что я тогда был не прав. Дуэль Пушкина действительно состоялась из-за косоглазия его жены.
– При чем здесь Латынин?
– Да, Латынин действительно пока не при чем. При чем здесь пока лишь один Новогудин.
– Ты мне зубы не заговаривай, ты прямо скажи, знал ли ты, что она ведьма?
– А ты знал, что у твоего Новогудина братец в охранке числится?
– Сказал он мне об этом, когда уже пропала Элен. А причем здесь он и его брат?
– Да при том, что ей, видать, стало известно, что брат Новогудина служит в охранке. Скажи, сам Новогудин к ней особенного интереса не проявлял?
– В каком смысле? Он же женат да и супруга все время при нем была до тех самых событий.
– Не в том смысле, в котором ты подумал. Не стал ли он замечать за ней каких-нибудь странностей?
– Еще как замечал. Но мне о них рассказал лишь после того, как она пропала. Тогда же и про брата своего признался.
– И что он заметил?
– Ну, например, в Луцке она объявилась самым наистраннейшим образом. Проводила меня здесь, на Варшавском вокзале, а потом приехала в Луцк за шесть часов до того, как я вылез в Киверцах.
– Это-то объяснимо. Ты через Псков, Двинск и Вильно поехал, потом в Вильно на Лембергский поезд пересел, а в Брест-Литовске, наоборот, на встречный Киевский из Варшавы. А она с Витебского вокзала могла рвануть через Киев. Путь у тебя короче, но ты за счет пересадок время проигрываешь. А она лишь в Киеве пересаживалась. Что еще странного было?
– Ну, еще, например, по-русски-то она, вроде, говорить медленно училась, но извозчика какого-нибудь или полового в трактире могла таким трехэтажным матом покрыть! И притом безо всякого акцента. Она, правда, говорила, что во Франции дамы и барышни вполне могут позволить себе так ругаться, а у нас, мол, нравы от века отстали. А еще иногда она произносила такие словечки, которые вроде и русские, но смысл их понять невозможно.
– Какие?
– Ну, к примеру, «прикол» или «ништяк», или, вот еще, «клево». Может, это оккультные термины какие?
– Успокойся, так разговаривает молодежь в начале следующего столетия.
– Что? Какого столетия?
– Двадцать первого.
– Час от часу не легче. Один говорит, что она ведьма, другой, что она из другого столетия… Кто же она такая?
– Есть, Модя, такие люди, которых называют Творцами Прошлого. Есть в двадцать первом столетии такой институт – в нем ученые создали точно такую же тайм-машину, как у Герберта Георга Уэллса. Ты никогда не задумывался, за счет чего я так быстро разбогател?
– Ты ж на бирже играешь – это всем известно.
– А почему я все время выигрываю?
– Выходит и ты знаешься с Нечистой Силой?
– Нечистая сила тут не причем, – открестился Вольдемар, мелко перекрестившись. Однажды, еще в девятьсот четвертом, незадолго до того, как шлепнули Плеве, шел я пешком домой из трактира. Догоняет меня извозчик. Пролетка этого извозчика казалась новой, и запряжена она была не старою клячей, а гнедым жеребцом, который выглядел так, будто его только что вывели из конногвардейской конюшни. Подавай, говорю я ему, сюда.
– Слушаюсь, барин! – отвечает извозчик, – За двугривенный устроит?
– Мазурик ты, а не извозчик. Хватит, – говорю, – тебе и пятиалтынного.
– Помилосердствуй, барин. Овес нынче дорог.
– Так ты, шельма, хочешь сказать, что ты своего конягу не соломой кормишь? – возмутился я тогда.
– А как же, барин? – отвечает возница, – Я кормлю его, чтобы он кормил меня, – ответил извозчик, оглядываясь на меня с облучка, и тут же, взмахнув кнутом, прокричал: – Но, Сусбаал, пошел!
Гнедой рысак резво потащил пролетку, гремя по брусчатке свежекованными копытами.
– Как-как ты назвал своего кормильца? – поинтересовался я.
– Ясно как, Сусбаалом. Не Вольдемаром же мне его называть.
Он ведь всем лошадям баал, то есть господин, – ответил извозчик и вдруг добавил в конце по-латыни, – Sapienti sat.
– Откуда ты слова-то такие знаешь? А-а, ты, наверное, расстрига, – говорю я. – Увлекся всякими баалами языческими, вот тебя и запретили в служении.
– Ох, барин, не больно ты, значит, умен, коли очевидного не замечаешь.
– А что я должен заметить-то?
– Ключ.
– Какой ключ? – удивился я. – Тот, что у тебя на поясе висит? Ключ как ключ. У меня в кармане такой же. Еще один у моей горничной Аграфены.
– Вот в том-то и дело, что такой же. Этим ключом можно твой апартамент и запирать и отпирать.
– Так значит прав я, что ты мазурик. Вот почему я тебя раньше среди извозчиков не видывал. Только зачем, если ты, ключ у Аграфены стащив, мне же его и показываешь?
– Дурак ты, барин, хоть и титулярный советник, говорит извозчик, а я если помнишь, тогда еще титуляшкой ходил, и этих двух звездочек, – показал Вольдемар Лихославскому на петлицы коллежского асессора, – Я тебе, – говорит извозчик, – твои мечты воплотить предлагаю, а ты меня за мазурика держишь.
– Знал бы ты, о чем я мечтаю, – вздохнул я тогда, не предполагая еще, что мне через мгновение предложит этот странный извозчик.
– Знаю, – отвечает извозчик, – вот, когда из ресторации выходил, о чем думал? Все о том же, как в будущее попасть.
Последняя фраза окончательно поразила меня. О том, о чем я мечтает, не знал никто, кроме меня самого. Если, Модя, ты помнишь, был я в те времена страстным книгочеем. По молодости лет зачитывался я приключениями Понсон-дю-Террайлевского Рокамболя, потом стал увлекаться книгами Жюля Верна. Но однажды попалась мне на глаза книжонка молодого писателя с берегов Туманного Альбиона. Звали этого писателя Герберт Георг Уэллс. Книжка же его называлась «Машина времени». В ней этот англичанин писал о том, как один инженер изобрел машину, на которой отправился в предалекое будущее. С тех пор мною овладела навязчивая мечта попасть непременно в грядущее и, посмотрев, как обстоят там дела, вернуться назад. Но не только праздное любопытство влекло меня в неизведанную даль времен. Хотелось мне попасть лет на двадцать вперед, чтобы потом, прочтя в будущем тогдашние «Биржевые Ведомости», благополучно вернуться обратно в свое настоящее и скупить акции тех компаний, которые ныне дешевы, а по прошествии лет будут в великом фаворе.
– Не хочешь ли ты сказать, что ты сам Сатана? – попробовал я показать, что он не теряет присутствия духа, хотя, надо сказать, думал я тогда, что подсел в пролетку к самому Дьяволу.
– Нет, не хочу. Да и зачем тебе знать, кто я?
– Но ведь должен же я знать, с кем я заключаю сделку и кому отдаю душу.
– Нужна мне твоя душа! У меня своя есть, неразменная. А ты готов свою тот час же отдать кому не попадя. Такая душа мне без надобности, если она тебе самому не дорога.
– Что же тебе от меня нужно?
– Вещица одна.
– Какая такая вещица?
– Вещица эта – старинная. Ее еще до царя Соломона сделали. Я за ней с четырнадцатого столетия охочусь.
– Истлела, небось, вещица твоя. Или сгорела где-нибудь. Войн сколько было с тех пор, да смут разных.
– Да ведь я точно знаю я, где она.
– А что сам не возьмешь?
– В Тильзите она будет в тайнике с тысяча девятьсот сорок пятого по две тысячи четвертый. Но ровно через сто лет найдет ее один юнец. Только мне с одна тысяча девятьсот восемнадцатого года до две тысячи двадцать пятого в России показываться нельзя. Против таких, как я, будет работать специальная служба на подобие вашей нынешней «охранки». Сразу арестуют. А тот паренек вскроет этот тайник восемнадцатого сентября две тысячи четвертого года. И звать этого парня будут Игорь Кулаков.
– Надо же, фамилия и имя русские. Тильзит же не в России, а в Германии, хотя и на самой границе.
– Это сейчас он в Германии, а тогда в России будет. О, кажись, подъехали. Вон и окна твои горят. Ладно, объясняю быстро, а то дворник заметит, что ты с извозчиками дела крутишь. Еще чего доброго, подумает, что ты стал революционером. После того, как Сипягина грохнули, они в оба смотрят. А когда пятнадцатого июля Плеве убьют, в Третьем отделении обязательно поднимут все донесения дворников и твоего Пахомыча тоже. В общем, так: покажи твой ключ. Видишь, на нем выбиты «веди» и «покой».
– Конечно, «веди» – это Вольдемар, а «покой» – первая буква в фамилии Пчелкин.
– А на моем что?
– «Рцы».
– А сколько это в цифрах?
– Сто.
– Правильно. Сегодня закроешь дверь этим ключом, а завтра утром им же и откроешь. Окажешься на сто лет вперед – в две тысячи четвертом году. Только сразу там ничему не удивляйся. Одежду пойди сперва купи. Иначе в этой одежде тебя будут называть словом «псих», а это то же самое, что сумасшедший. Никого ни о чем не спрашивай. Веди себя как тогдашние люди. Иначе попадешь в психбольницу, или, говоря по-нынешнему, в сумасшедший дом. Водку тогдашнюю не пей. С непривычки можешь отравиться. Опять же, попадешь в больницу, а там подумают, что ты алкаш. Алкаш, – пояснил извозчик, – это законченный пьяница. Городовых там называют словом «мент». Слово это обидное. Поэтому к ним так не обращайся. Вообще, опасайся ментов, так как пачпорта у тебя не будет. А если попадешь к ментам без пачпорта, скажут, что ты бомж. Это там так бездомных бродяг называют. А вся полиция там называется милицией.
– Это же что-то наподобие ополчения.
– Какое там ополчение. Служат там в основном такая же сволочь, что и сейчас.
– Постой, братец, – прервал его я. – А как же я одежду-то пойду покупать? Что я к портному в теперешнем платье заявлюсь? Вот он-то первым и решит, что я этот пси..., как его, сумасшедший.
– Портных там почти не осталось, – ответил извозчик – готовую одежду прямо в лавках покупают.
– Так ведь сидеть на фигуре не будет.
– Подберешь по размеру. Не это главное. Первое, что сделаешь, после того как купишь тогдашнее платье, найди там одного парня. Зовут его Сева. Я имею возможность с ним общаться по Интернету. Это такой телеграф, по которому можно передавать даже картинки. И даже кинематографические фильмы. Сегодня у ресторана я тебя тайком сфотографировал, – сказал извозчик и показал мне такую коробочку с кнопками, на каждой из которых было по одной цифре. В этой самой коробочке имелось светящееся окошко, через которое действительно проглядывал мой портрет, запечатленный с фотографической точностью, да еще и цветной.
– Что ж это за коробочка? – прервал Вольдемара Модест.
– Да вот, наподобие этой, – ответил Вольдемар и вынул из брючного кармана некое подобие портсигара, на поверхности которого было восемнадцать кнопок, расположенных в три шеренги. На десяти из них были начертаны цифры от нуля до девяти, а на двух дополнительных – странные мистические знаки, один из которых, « », напоминал крест, начертанный на британском флаге, другой же, « », представлял собою решетку из двух параллельных и двух перпендикулярных прутьев. Еще одна кнопка имела на себе красную букву «С», которая была то ли русской буквой «слово», то ли латинской «цэ». Кнопка, стоявшая через одну нее, несла на себе буквы «ОК», непонятно что означавшие, а на той кнопке, что между ними, было написано слово «MENU». Изображалось на ней кольцо, в середине которого был вертикальный прямоугольник со скругленными углами.
Вольдемар выставил эту коробочку перед собой, нажал какую-то кнопку, в коробочке что-то щелкнуло, после чего Вольдемар продемонстрировал Лихославскому его собственное изображение, действительно глядящее на Модеста из светящегося окошка.
– Интересненькая машинка! – проговорил Модест.
– Это еще что, – протянул в ответ Вольдемар, – она еще и голос записывает как фонограф.
Сказав это он нажал еще какую-то клавишу, и из коробочки донесся голос Лихославкого: «Интересненькая машинка!». «Это еще что, она еще и голос записывает как фонограф», вторил этому голосу голос Вольдемара, также звучащий из этого портсигара.
– Эта вещица тоже из будущего, – пояснил Вольдемар.
– Так ты что, попал все-таки туда? – удивился Модест.
– Еще как попал, слушай дальше:
– Я пошлю Севе твою фотографию, – продолжил извозчик, – Он тебя первое время будет чуть ли не за руку водить, пока не освоишься.
– А как я его найду?
– Он сам зайдет к тебе, как только ты ему позвонишь.
– Он что прибежит на колокольчик, как Аграфена?
– По телефону следует позвонить. Телефонировать то есть. У тебя номер какой?
– 14-56. В департаменте. На квартиру пока не провели. Но когда получу коллежского асессора и стану столоначальником, обязательно проведут.
– А у него 329-15-65.
– Ого, сколько цифр!
– А ты как думал? Тогда в Петербурге будет четыре миллиона жителей.
– Это ж, сколько навозу будет от такого количества лошадей! – удивился я.
– А лошадей тоже не будет. Все будут ездить на автомобилях.
– И извозчиков тоже?
– Извозчики на автомобилях будут называться таксистами. Но барином они тебя называть не будут, хотя все они простые мужики. Народ они наглый и непочтительный. Попробуй им денег недодай. Сразу в морду. И еще, если тебя назовут мужиком, не обижайся.
– Я что, буду одет как мужик? Или тогда мужики все поголовно будут носить цилиндры?
– Просто нет там ни чинов, ни званий, ни титулов. У военных только остались, да в той же милиции. А у остальных одно звание – мужик. – проговорил извозчик и вложил ключ мне в ладонь. В ответ я вынул двугривенный и вложил его в густо поросшую волосней лапу извозчика.
– За двугривенный благодарствую, конечно, – почему-то удивился извозчик, – я его на память о нашей встрече сохраню. Дай-ка я тебе Севин телефон запишу, –добавил он, – поди, не запомнил?
С этими словами извозчик достал из-за пазухи самопишущее перо и блокнот. Быстрым движением руки он написал в блокноте семь цифр и, вырвав листок, протянул мне. Я взял листок, выпрыгнул из пролетки, но едва подошел я к воротам, мысли мои тут же переключились на дворника. Пахомыч, как всегда, был безбожно пьян и, шатаясь из стороны в сторону, медленно ковылял к воротам, напевая по обыкновнию свою дурацкую песню:

Чиновники разные в доме живут,
Купцы, содержанки министров.
Не смейте бранить за потеряный слух
Вы старого артиллериста.

Я стар, я хромаю на обе ноги,
Я в битве под Плевной контужен.
Я дальше аршина не вижу ни зги.
Но все же Пахомыч вам нужен.

Ты поздно усталый до дому дойдешь,
Оставив на службе заботы.
Но как на квартиру свою попадешь,
Коль я не открою ворота?

Так что же вы, сволочи, мать вашу так,
Жалеете, морды, коровьи,
Подать мне алтын или, скажем, пятак?
Я б выпил за ваше здоровье.

– Ты что, каналья, не признаешь? – заорал на него я.
– Как же-с, батюшка, Вольдемар Афанасьевич, здравия желаю.
Дворник откинул засов и с противным скрипом отворил левую половину ворот.
– Извольте-с, всегда готов услужить.
– Хрен ты у меня сегодня пятак получишь. Ворота бы лучше смазал. Скрипят как Граммофон по весне.
Говоря слово «граммофон», я имел в виду отнюдь не это устройство с изогнутой трубой, – показал Вольдемар Модесту на стоящий на тумбочке аппарат Эмиля Берлинера. – Граммофоном за скрипучий высокий голос звали кота, который обитал в нашем парадном. И хотя кот не имел хозяина, пользовался он любовью и щедрыми подачками прислуги всех жителей этого пятиэтажного доходного дома. Никто не помнил, когда и у кого оный кот впервые появился, но среди глупых девок, состоящих в услужении у своих не намного более умных барынь, ходили легенды о том, что кот этот живет тут чуть ли не со времен Николая Павловича. Говорили также, что Граммофон носит в себе неприкаянный дух какого-то помещика, помещенный в кота за то, что тот жестоко обращался со своими крестьянами. Вот и в тот раз Граммофон презрительным взглядом провожал меня, когда я по устланной красным ковром лестнице поднимался к себе в третий этаж, в свою двенадцатую квартиру. Аграфена, открыв мне дверь, тут же стала умолять отпустить ее на ночь проведать больную сестру, якобы служащую у какой-то барыни где-то на Лиговской, и я тут же дал свое разрешение, взяв с нее обещание вернуться пораньше утром. Я-то, конечно, знал, что сестра Аграфены живет в Луге и пребывает в добром здравии. Знал я и то, что Аграфена бегает на ночь к кучеру Алешке, состоящему в услужении у баронессы Розен. Аграфена тоже знала о том, что я ведаю о цели ее ночных отлучек, мы, в рамках заведенных в обществе приличий, делали вид, что никто ни о чем не догадывается. Беспокоило меня лишь то, что, принеся в подоле от Алешки, Аграфена могла заявить о том бы, что ее обесчестил и обрюхатил сам барин. Поэтому я собирался направить ее родителям письмо, чтобы те поскорее благословили ее брак с Алексеем. Даст Бог, неграмотные родители догадаются попросить почтальона, чтобы тот прочел им депешу. Самого же Алешку я рассчитывал взять к себе кучером, так как сразу после своего назначения столоначальником я собирался приобрести коляску и пару хороших лошадей.
Отпустив Аграфену, я вынул ключ из брючного кармана и запер за нею входную дверь и только вынув его обратно из замочной скважины, понял, что был это тот самый ключ, который только что всучил мне извозчик – Вместо букв «веди» и «покой», на нем красовались те самые «рцы».
Ключ действительно идеально подходил к моему замку, и я все еще не знал, что дальше думать о странном извозчике с волшебной коробочкой и самопишущим пером.
Раздеваясь ко сну, я продолжал размышлять, жертвой чьего розыгрыша я стал. Наконец, путем логических умозаключений пришел я к выводу, что на такое способен лишь один человек – штабс-ротмистр Братцев, бывший когда-то в гимназии моим одноклассником и служащий ныне в Конногвардейском полку.
«Наверняка, нарядил кого-то из своих приятелей или нанял актера. И лошадь-то гвардейская. Такую и впрямь овсом кормят. А от соломы и даже порой от сена она морду воротит. Да и потом, откуда у извозчика самопишущее перо? И где вы видели грамотного извозчика? Ишь, что выдумали. Всех лошадей на автомобили заменят. Вон у барона Дельвера автомобиль «Бенц», выписанный из Германии. Грохочет так, что уши лопаются. Уже сейчас, когда в городе две с половиной сотни автомобилей, доктора говорят о том, что воздух стал хуже, и легочные болезни усилились. А если автомобилей будет столько же, сколько сейчас лошадей, то люди из города разбегутся от такого шума и дыма. Все завóдские вернутся в деревню и снова станут хлебопашеством заниматься. Служить в заводах тогда будет некому. Может, еще люди будут летать по воздуху? В декабре газеты писали, будто какие-то братья-американцы сделали летательную машину и даже где-то с минуту на ней пролетали. Брехня, наверное. Американцы это любят, разыгрывать публику. С точки зрения серьезной науки летательный аппарат тяжелее воздуха невозможен. Да если бы и вправду летали, какой от этого аппарата прок? Народ на ярмарках катать? По части бесполезных изобретений американцы большие мастера. Один такой, Хирам Максим, кажется, изобрел то ли картечницу, то ли ружье автоматическое. Наши это изобретение пулеметом называют и хотят, говорят, на вооружение поставить. В Маньчжурию уже восемь штук подобных отправили. В секунду десять пуль выпускает. Это что, значит первая пуля солдата убивает, а девять следующих попадают в него, пока он падает? А как в атаку с такой винтовкой ходить, если она весит четыре пуда? Это что, один, согнувшись раком, ее на спине держит, а другой стреляет? Да и где найти такого стрелка, который десять раз за секунду успевал бы эту машину перенацеливать? И расход патронов какой. Одна машинка расходует огнеприпасов больше, чем целая рота.
Интересно вот, почему никто из американцев до сих пор не изобрел такой телеграф, посредством которого можно было бы с Марсом связываться? Стоит только поставить друг подле друга достаточное число сильных прожекторов, правильно направить их световые снопы, и на некотором расстоянии они сольются в один очень сильный сноп, направленный на Марс. Может, тогда марсиане с нами своими изобретениями поделились бы.
Бывают у них и полезные изобретения. Не у марсиан, у американцев. Вот инженер Стругер, например, автоматический телефон изобрел. Недавно статью про это в «Почтово-телеграфном журнале» видел. Спереди аппарата помещается циферблат в оправе, причем на циферблате обозначены цифры от нуля до девяти, а на оправе против каждой цифры имеется отверстие. Оправа вращается вокруг оси. Вложишь палец в отверстие против цифры, вращаешь оправу книзу, а потом палец и вынимаешь, а оправа сама пружиной обратно возвращается. Главное, с барышней на коммутаторе общаться не приходится. А то ее так за смену задергают, что она тебя едва матом не посылает.
Эх, придумал бы этот Стругер еще и то, как бороться с бомбистами. А то и впрямь, не в июле, так в августе опять министра взорвут. Или как лампу электрическую гасить, не вставая с кровати», – подумал я, встал с кровати и погасил свет.
Проснулся я рано утром от жажды, ставшей следствием вчерашнего перепоя. Вынув из кармана брегет, я посмотрел в циферблат.
На часах была половина девятого. Это меня не особо расстроило, так как накануне была суббота, а, следовательно, в этот должно было быть воскресенье. Расстроило меня другое: когда я подергал шнурок колокольчика и услышал доносящееся из кухни эхо его звона, я понял, что Аграфена еще не вернулась. Подумав сперва, что она, может быть, ушла за покупками на Андреевский рынок, я прямо в халате прошел на кухню и проверил, не ставила ли она самовар. Полуведерный латунный самовар был холодным. Открыв самоварный краник, я нацедил себе целый стакан холодной воды и залпом выпил его до дна.
«Сегодня же уволю эту чертову дуру», – подумал я в тот момент. – Баронессе тоже напишу, чтобы гнала в три шеи этого мерзавца Алешку. Надо же, воскресный костюм не почищен. Рубашки не поглажены. Сегодня же мне надо непременно нанести визит Его Превосходительству по случаю дня ангела его супруги. Сказаться больным и послать записку? Нет, если я не засвидетельствую лично своего почтения, плакало мое столоначальство. Надо хотя бы в книге расписаться. Прийти в казенном мундире? Нет, все будут во фраках. Даже Ротов. Этот уж и гвоздику в петлицу фрака воткнет ради этого случая.
Коллежский секретарь Ротов был нас в департаменте всеобщим посмешищем. Он не участвовал в общих пирушках, не делал визитов дамам, а лишь копил деньги неизвестно на что. Однако этот Ротов не упускал случая полизать зад начальству и посему в карьере своей постоянно наступал мне на пятки.
Закончив с горем пополам разглаживание рубашки, я, чертыхаясь, почистил воскресный костюм и, облачившись в свое парадное одеяние, подошел ко входной двери. Часы на стене пробили десять, когда я достал ключ из брючного кармана и, убедившись, что его инициалы в виде букв «веди» и «покой» на нем присутствуют, воткнул ключ в замочную скважину.
Легко поддавшись давно знакомому ключу, дверь отворилась. Но то, что я увидел за дверью, меня удивило до крайности.
Вместо устланного ковровой дорожкой пролета мраморной лестницы взору моему предстал бетонный пол, переходящий в столь же бетонные ступеньки. Лишь железные кольца, торчавшие по обеим краям каждой из ступенек, напоминали о том, что еще вчера вечером в них были вдеты металлические прутья, удерживавшие на лестнице ковровую дорожку. Внизу, в конце лестничного пролета, виднелось знакомое мне окно, на котором еще накануне, провожая меня своим неизменно презрительным взглядом, сидел наглый кот Граммофон. Но это окно было почему-то зарешечено. Более того, одно из стекол этого окна было измазано той же самой безобразной зеленой краской, какой была почему-то выкрашена не только рама, но и нижняя половина стены в парадном. Другое же стекло вовсе отсутствовало, а на его месте находился прибитый гвоздями фанерный лист. Узорчатые решетки перил были местами погнуты чьей-то варварской рукой. Местами же вместо фрагментов этой решетки были вделаны куски каких-то железных прутьев. И все это было также окрашено той же самой отвратительной краской.
Постукивая тросточкой по испорченным перилам, я стал спускаться по лестнице.
Во втором этаже я обратил внимание, что с дверей статского советника Белева и купца второй гильдии Вершкова куда-то исчезли таблички, а сами двери были окрашены желто-коричневой половой краской прямо по дерматину.
«За ночь бы краска не высохла», – подумал я, и чтобы выяснить, что случилось с парадным, решил наведаться на квартиру к домовладелице мадам Уншлихт. Эмма Францевна Уншлихт жила в том же парадном в первом этаже принадлежащего ей доходного дома в квартире под нумером девять. Ее дверь была также испорчена, но звонковая кнопка при этом сохранилась. Однако на звонок никто не ответил, и я направился к выходу.
Привычным движением я оттолкнул от себя дверь, но дверь, открывшись до половины, вдруг захлопнулась снова, громко ударив по косяку. Только тут я заметил, что в довершение всех безобразий какие-то озорники прикрепили к двери толстую пружину. Толкнув дверь снова, и теперь уже придерживая ее рукой, я вышел во двор.
Безобразия на этом не кончились. У противоположной стены дома, где раньше находился мусорный ящик, стояли четыре металлических чана, доверху заполненные какой-то гадостью. Дворницкая будка Пахомыча начисто отсутствовала, а вместо скрипевших еще вчера ворот зияла пустая подворотня.
И тут я увидел необъяснимое. Навстречу мне через эту пустую подворотню шла девица в исподнем. Декольтированная ночная рубашка едва доставала до колен ея абсолютно голых ног. Волосы на ничем не покрытой голове были острижены по самые уши, как у каторжанки, на ногах были тонкие сандалии-подошвы как у последователей доктора Кнейпа, а с голого плеча свисала нищенская сума.
Следом за странной девицей в подворотню въезжало пренепонятное техническое устройство, отдаленно напоминающее автомобиль. Гуттаперчевые колеса, совершенно лишенные спиц, почти бесшумно катились по асфальтовому покрытию, сменившему за ночь булыжную мостовую. Вместо положенных автомобилю ацетиленовых фонарей в передней части полностью закрытого корпуса находились лишь круглые стеклянные оконца, а по ветровому стеклу взад и вперед с противным скрипом елозили две какие-то палки, предназначенные, вероятно, для очистки этого самого стекла. Изнутри странной машины доносилась жуткая какофония звуков, отдаленно напоминающая музыку, как будто кто-то поставил внутри автомобиля фонограф, валик которого крутился в обратную сторону.
За лобовым стеклом проглядывались контуры шофера, который сидел почему-то слева. В довершение всего автомобиль издал звук, напоминающий гудок Путиловского завода, от которого стриженая девица отшатнулась, пропуская едущий моторный экипаж. Затем девица посмотрела на меня и почему-то хихикнула. Смутившись, я опустил голову вниз. И тут я увидел лежавшую на земле монетку размером с трехкопеечную. Подняв ее, я понял, что это не алтын, а пятак, только какой-то маленький. Но то, что было написано на пятаке, повергло меня в ужас не меньше, чем вид девицы, идущей по улице в исподнем платье. Прямо на монете был отчеканен год – 1983. С обратной же стороны маленького пятака, вместо положенного там орла, был отчеканен какой-то непонятный герб, в центре которого красовался масонский символ – скрещенные молоток и лопатка каменщика. Под этим гербом начертаны были непонятно что означающие буквы: «СССР». Так я, наконец, понял, что попал в грядущее.
– Что ж, – я думал я в то мгновение, – я сам того захотел. Нечего теперь на черта пенять. Нужно искать телефон, чтобы телефонировать этому Севе.
С этими мыслями я вернулся в парадное и, поднявшись во второй этаж, направился в квартиру, где ранее жил статский советник Белев.
«Кто бы там сейчас ни жил, можно попросить дворецкого или горничную разрешить воспользоваться телефоном», – думал я, поднимаясь по лестнице.
Однако, оказавшись перед дверью, он встал перед выбором, на какую из многочисленных кнопок нажимать. Квартира Белева была восьмикомнатной, и теперь восемь кнопок с разными фамилиями на дощечках крепились с обеих сторон дверного переплета. Поэтому я решил не звонить, а постучать по двери своей тяжелою тростью, наполовину заполненной ртутью. Через полминуты на стук отозвались чьи-то тяжелые шаги. Послышались повороты ключа, и в открывшемся дверном проеме появилась заспанная рожа голобородого мужика, одетого в бумажную рубаху без рукавов с большим вырезом на груди и цветастые сатиновые штаны, штанины которых были обрезаны едва ли не по самую, как говорят французы, la croupe.
– Ты будешь дворецкий? – осведомился я.
– Дворецкий? – задумчиво протянул мужик, – на третьем этаже живут Белецкие. А что касается Дворецких… Нет, люди с такой фамилией здесь никогда не жили. Может, в соседнем подъезде?
– А барин-то твой кто? – спросил я.
– Барин? Ты что, мужик, охренел? Иди, проспись.
– Это ты охренел. Какой я тебе мужик?
– А кто ж ты тогда, транссексуал что ли? – Криво ухмыльнувшись, спросил мужик, -понятно тогда почему ты так вырядился.
Не зная, к какому классу относится чин транссексуала, я на всякий случай произнес:
– Я больше, чем транссексуал. Я – титулярный советник.
– Ну, раз советник, то иди, советуй в другом месте, а мне спать надо. Я после ночной смены, – сказал мужик и закрыл дверь перед моим носом.
– И что было дальше, – прервал рассказ Вольдемара нетерпеливый штабс-ротмистр.
– А дальше я решил идти прямо в полицию или в это, как его, ополчение. Во фраке и в цилиндре я вышел из парадного. Девица в исподнем все еще была во дворе и безо всякого мундштука курила тонкую папиросу. Увидев меня, она снова хихикнула.
– Вы что, фокусник? – обратилась она ко мне.
– Ни как нет-с, – возразил я.
– А почему ж вы тогда в цилиндре да еще и во фраке?
– Сегодня же воскресенье, – ответил я, едва не задав барышне нетактичный вопрос, почему она сама вместо воскресного платья вышла во двор в ночной рубашке, с голыми ногами и неубранными волосами. Вместо этого я вдруг спросил, не знает ли она, откуда можно телефонировать.
– Позвонить что ли? – переспросила она. – Там, в метро, есть автоматы.
– Что такое метро, я тогда уже знал – так называли подземные железные дороги, такие как в Лондоне, Будапеште или Париже. Правда, в Питере в моем родном 1904 году не было не то что метро, а даже трамвая.
– Да, трамвай в девятьсот седьмом запустили, – подтвердил Модест, а у нас в Москве он ходит ещё с девяноста девятого.
– Так вот, продолжил Вольдемар, – я знал, что такое метро, но не знал, что имеется в виду пол словом «автомат».
– А где находится это метро? – спросил я.
– Да тут, рядом, на седьмой линии.
Поблагодарив барышню, я вышел на Средний проспект и направился в сторону седьмой линии. Прямо по улице были проложены рельсы трамвайных путей, по обеим сторонам от которых взад и вперед носились закрытые моторные экипажи. Извозчиков же и лошадей действительно вообще не было видно. Прямо на углу Среднего проспекта и 7-й линии стояло большое здание с стеклянными стенами. Поскольку туда и оттуда толпой шел народ, я понял, что это и есть метро. Войдя вовнутрь, я сразу заметил, что в нарочно для этого устроенных нишах висят телефонные аппараты с точно такими дисками, как у тех, что видел я на той самой картинке в «Почтово-телеграфном журнале». Достав из кармана тот самый листок, я стал цифра за цифрой крутить диск аппарата, но когда, набрав номер, я снял трубку, в ней слышался лишь тонкий зеленый гудок. В эту минуту, барышня, говорившая по соседнему телефону и одетая ничуть не лучше, чем та, что только что была во дворе, повесила трубку и собралась уходить.
– Не могли бы вы мне помочь, – обратился я к ней, – я никак не могу набрать этот номер.
– Давайте я вам его наберу, – предложила она, глядя при этом на меня так, как будто перед ней стоял не прилично одетый господин, а американский индеец или японский самурай.
– Будьте любезны, – согласился я, протягивая ей серебряный пятиалтынный – столько, сколько стоит звонок в питерских таксофонах.
– Ого! Старинная, – удивилась барышня. – Но такая для звонка не пойдет. Надо две копейки. Пошарив в брючном кармане, я действительно нашел медный семишник.
– Ещё одна старинная, – вновь удивилась девица. – Но такая тоже в щель не пролезет. Давайте сделаем так, вы мне дадите две старинных, а я вам две настоящих, – произнесла она и. Взяв с моей ладони семишник и пятиалтынный, сунула в телефонную щель одну за другой две маленькие монетки каждая из которых была размером с полушку.
Набрав номер, барышня дождалась ответа и произнесла в телефон:
«Здравствуйте, тут с вами хотят поговорить!», после чего отдала трубку мне.
Сквозь обычное телефонное шуршание я услышал незнакомый голос:
– Так пусть говорят.
– С вами говорит титулярный советник Пчелкин, – представился я. – Ваш номер мне вчера дал один престранный извозчик – ему нужна какая-то вещь, находящаяся в Тильзите.
– Ну, наконец-то! – послышалось в трубке. – Я вас тут с две тысячи четвёртого года жду.
– А нынче какой? – осведомился я.
– тысяча девятьсот восемьдесят шестой, – ответил мне все еще незнакомый для меня голос, – подъезжайте скорее!
– Куда? – переспросил я.
– Лучше никуда не приезжайте – я сам к вам приду. Где вы сейчас находитесь?
– В метро.
– Какая станция?
Обернувшись, я заметил, что та самая девица, все еще стоит на месте и наблюдает за моим разговором с Севой.
– Какая это станция? – спросил ее я.
– Василеостровская, – ответила барышня.
– Василеостровская, – повторил я в телефонную трубку.
– Ждите меня там и никуда не отходите. Я буду через полчаса, – ответил Сева, после чего в трубке послышались короткие гудки.
Не прошло и половины часа, как возле метро остановился автомобиль, из которого вышел довольно плохо одетый молодой человек без головного убора и вошел в вестибюль станции. Оглядевшись по сторонам, он увидел меня и решительным шагом направился ко мне.
Так я познакомился с этим самым Севой, который-то и возглавляет группу творцов прошлого.
Все они когда-то работали в одном питерском научно-исследовательском институте. Этот институт располагал специальным устройством, позволявшим перемещаться во времени. Однако это устройство не было доступно простым смертным, и использовалось только для казённых надобностей. И вот однажды один народный умелец соорудил такое устройство у себя дома, после чего и эти творцы сбежали из института и теперь перемещаются по разным временам, стараясь предотвратить то плохое, что уже случилось в истории. Я для них был настоящей находкой, поскольку владел нынешним этикетом, умел скакать на лошади и править конной повозкой. Но, главное, я умел писать от руки и притом без ошибок. В эту самую группу входила и Элен. Мне поручили сделать из Элен настоящую барышню. Чтобы не выдавать нездешнего произношения, ей пришлось говорить с французским акцентом. Под этим же предлогом она избегала что-то писать, так как почерк у неё был хуже, чем у безграмотной Аграфены, а при попытке пользоваться чернильницей она неминуемо ставила кляксы. Дело в том, что родилась Элен в 2035 году, и училась тогда, когда от руки уже не писали.
– Всё на Ремингтонах печатали? – выразил свою догадку Лихоставский.
– Вроде того, – уклончиво ответил Пчёлкин, после чего продолжил: – Однако ж этикету и ношению нынешней одежды она научилась, и этого было достаточно для того, чтобы я взял её с собой, а потом и представил тебе. В следующем году ты должен был выхлопотать отпуск, и вы с Элен должны были поехать в Париж. Там она должна была тебе частично открыться, назвавшись агентом охранки, которой поручено убить главу социал-демократов Ульянова. По нашим расчётам ты должен был нам в этом помочь.
– И что же заставило б меня помогать? – поинтересовался Модест.
– Дело в том, что, побывав в будущем, я узнал, что в России будет ещё две революции. Первая свергнет Государя, а вторая, кстати, тоже октябрьская, как и в девятьсот пятом, ввергнет Россию в такой хаос, что если я расскажу тебе всё сразу во всех подробностях, ты просто мне не поверишь. Но если тебе показать одну кинофильму, да ещё и со звуком, то сразу возненавидишь большевиков и будешь готов лично задушить их лысого главаря. Однако вся операция сорвалась: На след Элен напала межвременная охранка. Она ловит тех, кто лазает по чужим временам без казённой надобности и тем более тех, кто хочет в тех временах что-либо изменить. Далеко не все, кто служит в охранном отделении, знают о ее существовании, но брат Ротмистра Новогудина не только знает, но ещё и поставляет ей информацию. Твой же Новогудин рассказал про странную барышню, и теперь Элен либо скрылась, почувствовав, что она раскрыта, либо ее и в самом деле поймала межвременная охранка. А это уже плохо.
– А как это прояснить.
– Жалко, ты мне сразу не сообщил. А теперь как бы поздно не было.
– Что ж ее, сожгут, или с осиновым колом в груди похоронить могут?
– Могут. А могут и в сумасшедший дом упрятать, а там и памяти, и рассудка лишить. В любом случае, попытаемся что-нибудь выяснить.
Сказав эти слова, Вольдемар позвонил в колокольчик. На зов пришла Аграфена. Вольдемар вынул из кармана ключ и сказал:
– Пойди, запри входную дверь этим ключом, а потом принеси его мне.
– Слушаюсь, барин, – ответила Аграфена и пошла в переднюю, откуда вскоре послышался звук закрывающегося замка.
После того, как горничная вернула ключ на место, Пчелкин подошел к конторке, и, встав за нее, выдвинул из-под нее выдвижной ящик. В ящике оказалась доска, усеянная клавишами, на подобие тех, что у печатной машинки. Но на этой клавиатуре, в отличие, например, от пишущей машинки, не было верхних рядов с заглавными буквами. Для цифры «один» имелась отдельная клавиша, не совмещенная с «I». Буква же «Ъ» находилась с правого края верхнего ряда клавиатуры, а не слева от буквы «А», как привыкли все видеть на печатных машинках.
Затем Вольемар поднял столешницу этой конторки, и на обратной ее стороне оказалась светящаяся картинка, как в кинематографе, только цветная. Картинка изображала голубое небо с синими облаками, посреди которого толстыми буквами было начертано англицкое слово «Windows». Через несколько секунд картинка сменилась другим изображением. На светло-зеленом фоне появились маленькие песочные часы. Но вскоре они исчезли, и появились какие-то разноцветные прямоугольники, которые ровными рядами были расставлены по всей площади экрана.
– А это еще что такое? – недоуменно спросил Лихославский.
– Это – рабочий стол, – ответил ему Вольдемар.
– Ясно, что не камин.
– Если ясно, так что ж спрашиваешь?
После этого Пчелкин подошел к своему телефонному аппарату, ловким движением отцепил от него провод и засунул его в какое-то отверстие позади конторки.
– Сейчас подключимся, – заверил Пчелкин ничего не понимающего Лихославского.
С этими словами он вытащил из еще одного потайного ящика конторки странный предмет, сделанный, как показалось Лихославскому, из слоновой кости. С одной стороны этот предмет был плоским, с другой – выпуклым. Посередине плоской его стороны имелось маленькое отверстие, из которого вырывался рубиново – красный огонек. В довершение всего следует отметить, что этот предмет был привязан проводом, судя по всему, электрическим, другой конец которого уходил в темную глубь ящика и там бесследно терялся.
Пчелкин стал производить с этим предметом какие-то непонятные манипуляции. Он водил этим предметом по дну того ящика, из которого он этот предмет достал. Водил он его то взад, то вперед, то влево, то вправо. При этом по экрану быстро носилась то вверх, то вниз, то влево, то вправо какая-то маленькая белая стрелка, и Лихославский сообразил, что движения этой стрелки как-то связаны с теми странными манипуляциями, которые производил Пчелкин с этим непонятным предметом. Время от времени Пчелкин нажимал на одну из двух кнопок, имеющихся в передней части предмета, вследствие чего на экране то возникали, то исчезали какие-то картинки. Наконец где-то внутри конторки что-то затрещало, потом завыло, потом зашипело, и Вольдемар торжествующе произнес:
– Подключились.
Изображение на экране стало чисто белым. Лишь в самой верхней части имелась тонкая темно-синяя полоса. Под этой полосой во всю ширину экрана тянулся светло-серый прямоугольник, внутри которого было прорезано длинное и очень узкое окошко. Пчелкин навел на это окошко бегающую стрелку и щелкнул по кнопке предмета указательным пальцем. У левого края окошка появилась мигающая вертикальная палочка. Теперь Пчелкин обратился к клавиатуре. Не уступая в сноровке барышне – машинистке он застучал по клавишам. Сперва он три раза стукнул по букве «W», от чего эти буквы одна за другой появились там, где только что стояла мигающая палочка. Сама же палочка переместилась и встала справа от последней из трех «W». Далее Пчелкин поставил точку и стал печатать какое-то непонятное слово латинскими буквами. Сделав это, он нажал большую клавишу с надписью «Enter» в правой части клавиатуры, и белый квадрат, мигнув, сменился новым изображением. С быстротой молнии на нем мелькали теперь фотографии незнакомых Модесту людей.
– Я понял, – проговорил Модест. Эта машина работает по тому же принципу, что и зеркало в «Сказке о мертвой царевне».
– Почти угадал, – подтвердил Вольдемар.
Тем временем на экране одна за другой продолжали мелькать физиономии, пока это мелькание вдруг не остановилось на фотографии Элен.
– Вот она, – проговорил Вольдемар.
– Вижу, – ответил Лихославский.
Пчелкин навел стрелку на фотографию, и в этот момент стрелка превратилась в изображение руки с оттопыренным указательным пальцем. Коллежский асессор вновь нажал на том странном предмете щелкающую кнопку, фотография на экране уменьшилась, а на черном фоне появился белый текст:
Родилась в Париже на Монмартре, – прокомментировал Вольдемар
– Ну и квартальчик, – произнес Лихоставский. – Воры да проститутки.
– Ну, еще и художники, – добавил Вольдемар.
– Во-во, – согласился Модест. – Всякий, в общем, сброд. Узнай моя матушка о том, где Элен родилась, ни за что бы брак не одобрила.
– А ты ей напомни, что мать ее, то есть бабка твоя, сама из крепостных. Бежала от барина, устроилась в неприличное заведение, там-то ее твой дед и подобрал, а потом и женился на ней.
– Откуда ты это знаешь?!
– Да все из этой машины. Здесь про всех есть. Хочешь, и про тебя посмотрим.
– Про себя я все и так знаю.
– Ты в этом уверен?
– Уверен.
– Тогда, где ты будешь служить с двадцать третьего по тридцать третий год?
– Этого никто не может знать.
– А я знаю. В эти годы ты будешь служить таксистом в маньчжурском городе Харбине после того, как три года провоюешь против немцев во Франции, а затем еще пять лет повоюешь на Гражданской войне в России
– Такой же Гражданской войне, как в шестидесятых была у американцев? – переспросил Модест?
– Эта будет похуже, – ответил Вольдемар, и тут Лихославский внезапно представил странную картину, как будто бы он сидит за рулём таксомотора, виляющего по узким харбинским улочкам, заполненным рикшами и парашами, выставленными из домов в ожидании ассенизатора. Будто бы уже одиннадцать лет крутил он баранку «форда». Сначала это была модель «Т». Потом ее сменила более современная модель «А». Так продолжалось до тех пор, пока однажды на вокзале в его машину не сел человек, который показался ему очень знакомым.
«Надо же, как на Пчелкина похож, – подумал Лихославский, – уж не сын ли ему?»
– Простите, молодой человек, вы случайно не родственник Пчелкину Вольдемару Афанасьевичу?
– А что, заметно? – спросил седок.
– Если бы я не знал, что Вольдемар погиб в двадцатом в Крыму, и если не принимать во внимание, что нынче ему должно быть за шестьдесят, я бы подумал, что вы это и есть он. На вас даже костюм в точности тот, в каком он был в феврале девятьсот четвертого на похоронах Ванновского.
– А вы, Модест Аполлоныч, правильно подумали. Да и костюм на мне действительно тот же самый.
– Это как понимать? – произнес Лихославский, резко затормозив. Вольдемар, это ты или твой призрак?
– Успокойся, Модя. Я это я.
– А почему молодой?
– А мне так больше нравится. И потом, до шестидесяти я ведь так и не дожил. Погиб в сорок восемь.
– Значит, ты все-таки призрак?
– Не веришь, пощупай! – предложил Вольдемар и протянул ему свою руку.
– Действительно, Пчелкин. Вот и бородавка между пальцами та же самая.
– А что я говорил?
– Но все-таки я не понимаю.
– А я объясню. Я здесь благодаря той самой Элен, с которой, как говорят, я познакомил тебя в девятьсот восьмом. Правда, сам я этого не помню, так как сам всего лишь четыре дня, как из девятьсот четвертого. Поэтому и костюм тот же. Жаль, конечно, что не довелось стать коллежским асессором, каким ты меня запомнил, но, с другой стороны, не попади я в будущее, я не дожил бы и до этого тридцать третьего. Вчера я только что был в две тысячи шестнадцатом году. И завтра должен быть там же. Вместе с тобой.
– Ну и как там в будущем? Большевиков, наконец, свергли?
– Вот за этим я сюда к тебе и приехал. У будущего много вариантов. В одном варианте, например, большевики сами себя свергли.
– Это как унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла?
– Нет, еще анекдотичнее. Главный большевик взял да и упразднил сам свою должность.
– Оригинально.
– А как великий князь Михаил Александрович своим дурацким манифестом фактически упразднил в России монархию – это не оригинально?
– И что, это упразднение коммунистов прошло без гражданской войны?
– Представь себе, да. И у нас есть средство это сделать.
– Какое?
– Помнишь, во Владивостоке знавал ты одного такого Максима Лишаева?
– Еще как помню. Знаешь, сколько он мне должен?
– Так вот, теперь он в Берлине. Прикинулся немцем, вступил в партию Гитлера и шлет информацию красным. Нужно попасть в сорок пятый год и добиться, чтобы он добыл у немцев копье Лонгина.
– А откуда оно у них-то?
– В тридцать восьмом они Австрию присоединят. А копье опять перевезут в Нюрнберг.
– А как я туда попаду?
– А вот это я уж тебе обеспечу. Кроме того. Тебя ждет приятная встреча с Элен. Надеюсь, ты не держишь зла на нее? Но сначала мы поедем к нам.
– Куда? В Совдепию? В этот, как его, Ленинград?
– А что, Модест Аполлонович, на родину не тянет? Здешних параш еще не вдоволь нанюхались.
– Моя родина – Россия. А сейчас ее нет. Есть только какой-то ни то эсес, ни то эсер.
– Все это временно, Модя, ты уж поверь мне, как человеку знающему.
– Да уж, временно. Шестнадцать лет большевики у власти. Куда уж временнее?
– Продержатся большевики всего семьдесят три года.
– Ничего себе! Мы с тобой столько не проживем.
– Я, как видишь, молод и здоров. Надеюсь дожить. Однако если мы все правильно сделаем, то может случиться так, что такой феномен как СССР исчезнет не только из географии, но и из истории.
– Это как? Заставить людей забыть ужасы большевизма? Это нереально.
– Мы можем сделать так, чтобы семнадцатого года вообще не было.
– Ленин тринадцать дней из календаря выкинул, а мы, значит, выкинем целый год?
– Умный ты человек, Модя, а таких простых вещей не можешь понять. Мы прошлое изменим.
– Вольдемар, ты решительно спятил.
– И из-за этого я в свои шестьдесят один выгляжу так, как будто мне тридцать с небольшим.
– А, чем черт не шутит! Может, и выйдет что у нас, – согласился Лихославский. – Что мне тут-то делать? Руль крутить? Или определиться в полк Паппенгута и воевать в Синьцзяне, подставляя грудь под пули за тамошнего нехристя – дубаня Шен-Ши-Цая. Он, говорят, человек просвещенный. По-русски чуть-чуть лопочет. Недавно в Синьцзян вошла тридцать шестая дивизия. Большую часть ее солдат составляют дунгане. Русский полк при помощи китайцев с трудом удерживает Урумчи. Так вот, русских, живущих в Харбине, сейчас вербуют на эту войну. Будто мало мы во Франции за Клемансо и Лойд-Джорджа кровь проливали. А как война закончилась, они нас во Владивосток морем и сплавили. Впрочем, если ты уверен, что что-нибудь у нас выйдет, тогда я согласен попробовать.
Внезапно, очнувшись от наваждения, Лихославский вдруг произнёс:
– Что это было? Гипноз?
– Нет, просто я извлёк из твоей памяти воспоминания о будущем.
– Это и есть та фильма, которую мне должна была показать Элен? – спросил Лихославский, вытирая со лба холодный пот прямо рукавом мундира.
– Нет, это только её заключительная часть, – загадочно ответил Вольдемар, а потом, хитро подмигнув, спросил: – Показать ещё?
– Про себя мне сейчас не интересно, – отмахнулся Лихославский, – Мне интересно знать, куда пропала Элен.
– Ну, хорошо, смотрим дальше, – проговорил Вольдемар и начал дальше копаться в своём бесовском ящике. Ага, вот, – произнёс он, показывая на светящийся экран, – Перемещена в 1983 год и доставлена в психиатрическую спецлечебницу в городе Талгар Алма-Атинской области.
– Что еще за Талгар? – поинтересовался Модест.
– Станица Софийская Верненского уезда Семиреченской области Туркестанского генерал-губернаторства, – пояснил Вольдемар
– Ну и глухомань.
– А что? Самое место для того, чтобы содержать ведьм, людоедов да потомков от браков людей с чертями. Если бы ты сообщил мне раньше, можно было бы отбить ее у жандармов по пути следования. И знаешь, кто ее туда поместил? Кирилл Маркович Новогудин.
– Да я его зарублю.
– Кого?
– Ротмистра нашего.
– А он-то тут при чем? Он всего лишь проболтался брату.
– Всё равно зарублю.
– Дело твое. Тогда попадешь на каторгу, свяжешься со злости с революционерами, в семнадцатом по амнистии вернешься в Петроград, вступишь в партию большевиков, войдешь в состав военно-революционного комитета, потом отправишься на фронта Гражданской войны, будешь командовать одним из полков в бригаде красных гусар.
– Это как в Мексике? – поинтересовался Модест, вспомнив красных гусар графа Кевенхиллера.
– Нет, это будут гусары товарища Ватмана. Гусары без погон и с красными звездами на гусарских шапках. После войны же станешь ты большим большевистским начальником. А в тридцать седьмом году вспомнит о тебе тот самый Кирилл Новогудин. Он будет к тому времени в большевистской охранке служить. Мастера ведь в любых делах, в том числе и в заплечных, всегда нарасхват. Он-то и подпишет ордер на твой арест. Привезут тебя в Сухановскую тюрьму под Москвой, отобьют все органы, а потом по личному приказу некого товарища Троцкого опустят в ванну с кислотой и спустят в канализацию. Такая судьба тебе больше нравится?
– А что же ты предлагаешь?
– Вот с этого-то и надо было начинать, – торжествующе произнес Вольдемар. – Мы можем вместе направиться в восемьдесят третий год и вызволить Элен из лечебницы. Не скрою, это небезопасно. Но мы ведь с тобой русские офицеры. Рисковать – наша профессия. Что в бою, что в картах, что в амурных делах – русский человек, тем более офицер, и еще, тем более, гусарский офицер, жить без риска не может. После этого мы переместимся в безопасное место и безопасное время. Там ты встретишь и самого себя в пятидесятипятилетнем возрасте, ничего не знающего о судьбе Элен после того, как она пропала. Но для этого ты должен сделать выбор. Вот два ключа. Этим ключом без букв Аграфена только что закрыла входную дверь. Если мы откроем дверь им, то ты спокойно выйдешь в третье июня одна тысяча девятьсот девятого года. Выйдя, ты окажешься перед выбором: либо тут же поехать на вокзал и на всех парах помчаться рубить голову Новогудину и потом оказаться на каторге, либо сперва зайти в «Лондон», осушить полуштоф «Смородиновой» на пару с Вершковым, сидящим там сейчас за крайним столиком, и, посоветовавшись с ним, прийти к выводу, что братья Новогудины сделали это для твоего же блага. Потом, остудив свой пыл, ты сможешь спокойно поехать на месяц к матушке в имение и рассказать ей, от какой напасти счастливо избавился. После этого второго июля ты вернешься в свой полк, где тебя будет ждать приказ о назначении тебя командиром эскадрона.
– А как же Новогудин?
– А Новогудина к тому времени убью я. Чего не сделаешь ради старого друга. Либо, – продолжил Пчелкин, выдержав минутную паузу и дав возможность Лихославскому опомниться, – ты выберешь вот этот ключ с буквами «Он» и «Добро». «Он», как ты помнишь из первого класса гимназии, это семьдесят, а «Добро» – это четыре. Это означает, что мы перенесемся на семьдесят четыре года вперед – в восемьдесят третий. Тогда из квартиры выйдут сразу двое Лихославских. Второго ты, конечно же, не заметишь, и он точно также по выходе на Восьмую линию раздвоится. Один пойдет направо и на углу Среднего проспекта зайдет в «Лондон», другой же поймает извозчика и поедет на Варшавский вокзал. Но первый и настоящий Лихославский, а именно ты, пойдет в этом случае вместе со мной и выйдет в одна тысяча девятьсот восемьдемят третьем году. Ну что? Выбор за тобою.

* * *

Если вы думаете, что Модя Лихославский выбрал тот ключ, на котором не было начертано ни единой буквы, то, значит, вы считаете Модю не достаточно решительным человеком. Тем не менее, если вы подумали именно так, вы подумали правильно. Если говорить по справедливости, то следует признать, что Модест Аполлонович Лихославский некоторой решительностью все-таки обладал. Решительности этой ему бы с лихвой хватило на то, чтобы, не задавая лишних вопросов, снести шашкой башку ротмистру Новогудину, но, как оказалось, его решительности было недостаточно для того, чтобы, очертя голову кинуться на семьдесят семь лет вперед, связавшись при этом с какой-то не совсем чистою силою. Поэтому, не прощаясь с Пчелкиным окончательно, Лихославский испросил у него разрешения подумать. Глубоко озабоченный этими неразрешимыми альтернативами, он вышел из красного трехэтажного дома. Оказавшись на восьмой линии, Модест Аполлонович повернул направо, и, миновав один пятиэтажный дом, очутился у входа в ресторан гостиницы «Лондон», стоящей на углу Среднего проспекта.
В дневной час ресторан был почти пуст. Лишь за крайним столиком, тупо глядя на полупустой графин, одиноко сидел купец второй гильдии Вершков.
– Добрый день, Тимофей Данилович, – поздоровался Лихославский, отметив про себя то, что Пчелкин ему совершенно точно предсказал встречу с Вершковым именно в этом месте.
– О, приветствую вас, штабс-ротмистр, – отозвался Вершков. – Не изволите ли взглянуть, откуда у рюмки ноги растут, а то, мне кажется, что я один этот графин не осилю. Эй, половой, новенький, как тебя там?
– Бэримор, сэр, – отозвался половой, одетый на британский манер.
– Тьфу! В ваших кличках сам черт ногу сломит, как вас тут зовут. Вот что, Бэримор, неси-ка сюда второй шкалик, их благородие желают душу окунуть. Да, а закусить что-нибудь господину штабс-ротмистру имеется?
– Овсянка, сэр! – торжественно произнес половой.
– Овсянка? – сморщил физиономию Вершков.
– Есть еще французский салат, как в Москве у Оливье, – тут же добавил понятливый официант. – Это резаные яйца с овощами, зеленым горошком и кусочками мяса. И все это густо залито провансалем.
– Вот, это уже другое дело, – одобрил Вершков, – тащи-ка его сюда, этот твой французский салат.
– Ес, сэр, – на псковском диалекте английского языка отозвался официант.
– Никак Пчелкина навестить наведались? – поинтересовался Вершков, наливая Лихославскому в шкалик, принесенный галантным «Бэримором».
– Да уж, наведался, – не скрывая удрученного настроения, ответил Лихославский.
– Что так? Неужто поссорились?
– Поссориться-то не поссорились. Но я от него такое узнал… Помните, в прошлом году представил он мне девицу? Вы тогда на той вечеринке тоже присутствовали. Элен ее звали.
– Как же-с? Конечно, помню. И как у вас дела? Скоро ли свадьба?
– Да какая там свадьба! Пропала Элен. Поездом ехала и ночью пропала прямо из вагона. С марта о ней ни слуху, ни духу.
– А с поезда она броситься не могла?
– Да что вы, право, Тимофей Данилович? Господь с вами.
– Всякое бывает-с. Вот доктор Почечуев недавно рассказывал. Установил он, что одна молодая дама детей не сможет иметь. Так та на себя руки и наложила.
– Да в том-то и дело, что Вольдемар отыскал, где она. Элен Похитили, и держат ее где-то под Верным в Семиреченской области.
– Так поезжайте немедля! Ваша судьба нынче решается.
– В том-то и дело, что судьба. Если я поеду за ней, службу придется оставить. На что я потом жить-то буду?
– На статскую определитесь, как в свое время Пчелкин.
– Может статься и так, что, спасая Элен, я и сам попаду на каторгу.
– Неужели так все серьезно? Что она, революционерка что ли?
– Хуже. Она – ведьма.
– Это точно-с?
– Даже Вольдемар подтвердил.
– Да-с, проблема-с, – согласился Вершков.
Близился вечер, и столики потихоньку начали заполняться. Когда зеркальные двери трактира в очередной раз звонко отворились, и с улицы вошел недавний сослуживец Лихославского поручик Нелидов.
Одет он был по-парадному. На нем были голубой доломан, подпоясанный белым гусарским кушаком, и в краповые чакчиры с золотистой выпушкой. Шапку гусарского образца с помпоном и подвесой он держал на отлете. На поясной галунной портупее поверх доломана вместо драгунской шашки висела вновь недавно введенная для гусарских полков легкая кавалерийская сабля. Вместо погон на доломане красовались наплечные шнуры. Три звездочки на шнуре были расположены не треугольником, как на погонах. Они были закреплены в ряд на обвивающих шнур галунных гомбочках.
Почему сослуживец недавний, а не нынешний, спросите вы, и почему доломан его был голубым, а не темно-синим, а чакчиры краповыми, а не синими, как полагалось в Изюмском полку? Да потому что, благодаря связям своего дядюшки, Нелидов был в мае переведен из Одиннадцатого гусарского Изюмского Его Королевского Высочества Принца Генриха Прусского полка, расквартированного в захолустном Луцке, в Первый гусарский Сумской короля Датского Фредерика VIII полк. Последний был размещен не в каком-нибудь Межибужье или во Владимире-Волынском, не в каком-нибудь Пултуске или Белостоке, а в самой первопрестольной столице. Поэтому по вечерам Нелидов ходил теперь не в грязный шинок, а в «Яр», а по вечерам субботним отправлялся он поездом в Петербург, возвращаясь оттуда лишь в понедельник утром.
И вот, поручик Первого гусарского Сумского генерала Сеславина полка Павел Петрович Нелидов, одетый в парадное обмундирование, стоял в дверях «Лондона». Увидев Лихославского, он, естественно, тут же подошел к столику.
– Вот так встреча, – обрадовался Лихославский, кажется, «Лондон» становится местом, где случайно встречаются люди, которые очень нужны друг другу.
Лихославскому не пришлось рассказывать свою историю заново, так как Нелидов был с ней не только знаком, но даже был одним из ее участников. Модест рассказал Павлу лишь о разговоре с Пчелкиным. Через час, когда Вершков лежал уже лицом во французском салате, Лихославский с Нелидовым решили вместе вернуться к Пчелкину, чтобы дать ему свое согласие на путешествие в восемьдесят третий год. Гремя саблей по лестнице, Нелидов тащился во второй этаж в квартиру Пчелкина, вися при этом на плече Лихославского. В таком виде они и были встречены растерянной Аграфеной и, дважды попав в дверной переплет, с третьей попытки вошли в квартиру.
– В-в-вольдемар, мы едем, – с трудом выговорил Лихославский, держась за притолоку, – п-п-прямо сейчас в Туркестан.
– Прямо сейчас ни ты, ни твой приятель, уже ни в какой Туркестан не поедете. Прямо сейчас вы ляжете отсыпаться. Аграфена приготовит вам постели вон в той комнате. А завтра, когда начнет соображать голова, мы с вами поговорим снова, – сказал Вольдемар и удалился в свой кабинет.
*
Поручик Нелидов, которому Аграфена постелила на диване, тут же заснул. Модест же долго ворочался на жесткой кушетке, но сон к нему так и не приходил. В Петербурге он не был давно, больше года, и потому отвык уже засыпать во время белой ночи. До самой полуночи Модя тоскливо смотрел на блик света, пробивающийся из окна сквозь щель неплотно задернутой занавески. Глядя на эту щель, Модест испытывал безотчетный страх и чувство непонятной тревоги, но именно этот страх и эта тревога не позволяли ему оторвать от нее взгляд. Вскоре ночь перевалила за полночь. Модест понял это, потому что часы, сделанные под вид избушки на курьих ножках, стрелки которых шли в сторону, противоположную той, что ходят стрелки в обычных часах, прокуковали, как почему-то показалось Лихославскому, не двенадцать, а целых тринадцать раз. При этом вместо кукушки из окошка часов вылетал и снова скрывался в своем убежище маленький резной деревянный кукиш.
Едва часы прокуковали свое тринадцатое «ку-ку», по оконной занавеске скользнула чья-то быстрая тень. Вдруг эта тень изогнулась под прямым углом и сквозь щель в слегка приоткрытой оконной раме проникла в комнату. Тень эта имела явные человеческие очертания, причем напоминала она женскую фигуру в берете – таком берете, который носят швейцарские гвардейцы, охраняющие в Риме собор Святого Петра. Тень проползла по полу и, положив ногу на ногу, уютно устроилась в красном кожаном кресле, стоящем спиною к камину.
– Кто ты и откуда? – спросил тень Лихославский, вспомнив о том, как еще в гимназии на уроках Закона Божьего священник отец Феофан рекомендовал задавать подобный вопрос любому видению.
– Зовите меня мисс Тременс, мисс Делирия Тременс. Я была другом покойного отца вашей возлюбленной.
– Так он что, умер?
– Он скончался вчера, от недостаточности сердечной деятельности. И я была с ним до самой его последней минуты.
– Значит, вы знаете Элен?
– Нет, к сожалению, Элен мне знать пока не довелось, а вот отца ее я навещала частенько, особенно в последний год его жизни. Но сейчас я здесь не только для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Меня послал к вам мессир Хошех, прямо из Шеола, – произнесла тень, и, вероятно, поняв, что ни это имя, ни название этой местности штабс-ротмистру Одиннадцатого гусарского Изюмского полка ничего не говорит, добавила: – Когда-то Хошех был Всем, но потом Все разделилось на части, и Хошех стал лишь частью Всего.
– Что-то не знаю я таких имен, – дрожащими устами вымолвил Лихославский.
– Вы что, Писания не читали? – удивилась мисс Тременс.
– Как же, читал-с. Только никакого Хошеха не помню.
– А на каком языке, позвольте вас спросить, вы читали Библию?
– Ясно на каком, естественно, на церковно-славянском.
– А на языке оригинала вы ее не читывали? «Бе-решит вара Элохим эт ха-шамаим вэт ха-арец» ничего не напоминает?
– Как же я ее прочту на языке оригинала, если ни языка этого, ни самого оригинала, не знал никогда?
– Тогда поясняю, – ответила мадемуазель Тременс: – «Бе-решит» – это «в начале», «шамаим» – это «небеса», а слово «арец» переводится как «земля». Но самое главное то, как переводится слово «Элохим».
– И как же оно переводится?
– «Элох» – это «Бог». Слово «аллах», арабское его прочтение, надеюсь, слыхивали? А вот «им» – это окончание множественного числа. То есть «Элохим» – это Боги. Видите, в Библии черным по белому квадратным письмом справа налево написано, что богов было больше одного. А зовут этих богов Тегом и Хошех. Тегом – антипод мессира Хошеха – вышел из него и отнял у него его же законное место. С тех пор мессир Хошех находится в подчиненном положении по отношению к Господу Тегому. И Тегом поручил Хошеху удерживать зло в разумных пределах.
– И зачем же он вас все-таки ко мне послал?
– Разговор есть один. Вы, кажется, хотите невесту свою спасти?
– Так точно, госпожа Тременс, а что, ваш Хошех, или как его там называть, может в этом мне чем-то помочь?
– Зовите его просто мессир. Мы, его подданные, зовем его так.
– Вообще-то я подданный Российской Империи и присягал на верность государю – императору.
– Хорошо, хорошо! Не будем трогать этот вопрос, чтобы не задевать ваши верноподданнические чувства. Но ведь если в полк ваш приедет его шеф принц Генрих Прусский, вы ведь будете также величать его Ваше Высочество. Так что вам, трудно назвать мессиром мессира Хошеха? Надеюсь, это для вас не laesa majestas? Или же вы исповедуете фарисейский принцип «non habemus regem nisi Caesarem»?
– Хорошо, мадемуазель Тременс, так чем же я все-таки вам обязан честью столь позднего визита?
– Позднего? Разве? Я, наоборот, предпочитаю приходить по ночам, когда мучимый тревогой человек не может заснуть. Не может заснуть от страха. Не может заснуть, поскольку едва он засыпает, к нему приходит кошмар. Жуткий кошмар. И вот тогда, когда он совсем перестает засыпать, прихожу я. Появиться я могу отовсюду. Могу вынырнуть из-за занавески окна. Могу выползти из-за шифоньера. А могу и просто вылезти из стены. Но к вам я пришла не для того. Чтобы вас напугать. Просто, хочу я понять, что вы за человек. Можно ли вам доверить ответственное дело?
– Но ведь ваш же мессир Хошех и мысли и дела наперед знает.
– Знать-то он знает, но ему приходится выбирать, какие дела вам предстоит совершить, и какие мысли придут в вашу голову.
– А разве это определяет не Господь Бог?
– И Он тоже. Но Он определяет светлые дела. А мессир Хошех – царь теней и отражений. И все тени и отражения подчиняются только ему.
– Но моя тень всегда при мне. А что касается отражения…
– Что касается отражения, то вы ведь не знаете, что оно делает в зеркале, пока вы не смотрите в него. Все то время, что вы не смотрите в зеркало, ваше отражение живет там независимо и лишь тогда, когда вы смотрите в зеркальное стекло, оно, притворяясь покорным, копирует ваши движения. Но не пробуйте смотреться в зеркало в темноте. Я была свидетелем сотен случаев, когда отражение, раздраженное тем, что его оторвали от любимых ночных дел, вырывалось из зазеркалья и душило своего обладателя. А, что касается тени, взгляните на нее. Сейчас она вам покорна и повторяет все ваши движения. Но стоит мне ее поманить, – тут мисс Тременс подозвала Модину тень своим черным и плоским пальцем, – и она уже вам не принадлежит.
Тень Лихославского встала с кушетки у Модеста за спиной и, перешагнув через штабс-ротмистра, покорно подошла к мисс Тременс. Мадемуазель Тременс жестом предложил ей садиться и тень Лихославского села в кресло, соседствующее с ее креслом.
– Кроме того, – продолжала мисс Тременс, – я могу забрать вашу тень в залог выполнения вами ваших обязательств и вернуть ее вам по выполнении условий контракта. А могу сделать вашу тень соглядатаем, и она будет за вами следить, докладывая мне обо всем. Но хуже всего человеку тогда, когда тень становится его хозяином. В этом случае не тень повторяет действия человека, а человек повторяет действия тени.
– А разве такое бывает?
– А откуда, по-вашему, берутся маньяки? Это и есть те люди, действиями которых руководят их тени. Или мать, убивающая собственного ребенка? Вы думаете, что она сошла с ума? Но доктор смотрит ее и говорит, что она вменяема. И действительно, она испытывает муки совести, осознает свою вину, и задает себе вопрос, почему она это сделала. Или возьмите статистику. Сколько, по-вашему, людей выпрыгивает из окна, спасаясь от собственной тени? Но от тени уйти нельзя. Тень от человека уйти может. А человек от тени – никогда.
– Так что же хотите вы мне поручить такого, ради чего мне, возможно, придется расстаться с собственной тенью?
– Вам надлежит сделать то, что вы и так собираетесь сделать. Вы спасете свою невесту не только для себя, но и для нас.
– А зачем она вам?
– Миссия, которую она выполняла, была прервана. Эту миссию надо завершить. И даже если с Элен больше ничего худого и не случиться, завершить эту миссию должны будете вы.
– А что это за миссия?
– Чтобы вы это поняли, мне придется вам кое-что объяснить. Как вы уже догадались, бывают существа бестелесные, а бывают – бестенесные. К последним относятся вампиры, упыри, вурдалаки и прочие бывшие люди. Чтобы они слишком не безобразили, тени их хранятся в Шеоле, в особом хранилище. Именно поэтому безобразят они лишь по ночам да и то – до первых петухов. Но бывает так, что некоему вампиру или вурдалаку удается вызволить свою тень. И тогда тот выходит из-под контроля. Давным-предавно случилось однажды следующее: тень по имени Нинель сбежала из Шеола. С тех пор она материализуется то в одном, то в другом злодее. Она научилась раздваиваться и может одновременно действовать с двух направлений. Вот и сейчас при дворе вашего государя живет святой старец Гришка Распутин. А в это время в Париже ждет своего часа бунтовщик Ленин. Если не предпринять нужных мер, то первый расшатает престиж вашей династии, а второй, дождавшись ее падения, вернется в Россию и, сделав переворот, начнет в ней строить свой собственный Шеол. Строить за тем, чтобы потом самому занять и место Тегома, и место Хошеха.
В ходе своей прошлой миссии Элен вместе со своим и, кстати, вашим другом Пчелкиным добыла копье, которое выковали по приказу третьего иудейского первосвященника Финееса. Копье это при правильном применении поможет навсегда покончить с Нинель. Именно для этого Элен вернулась в тысяча девятьсот восьмой год. Именно поэтому Пчелкин познакомил ее с вами, посчитав вас надежным человеком. Но вы ее не уберегли. Вы отправили ее одну поездом. Теперь вам предстоит исправить свою ошибку. Во-первых, вы должны вызволить Элен, а во-вторых, вам предстоит сделать то, что не удавалось ни ведьмам, ни чертям. Вы можете подобраться близко к Нинель, поскольку от человека она не чувствует опасности. Бесов же и всяческих ангелов она за версту чует.
– Хорошо, я согласен, – проговорил Лихославский.
– Я так и думала, – ответила мисс Тременс. – Кстати, возвращаю вам вашу тень. С ней вам будет сподручнее. Да и в светлое время суток отсиживаться в каком-нибудь темном месте не придется.
Тень Лихославского встала с кресла и вернулась за спину к Модесту на свое прежнее место. Недоверчиво пошевелив рукой, Модя убедился, что тень снова полностью повторяет все его движения.
– Да, чуть не забыла, – опомнилась мисс Тременс, – Если вам понадобится моя консультация, вот вам моя визитная карточка, – произнесла она и протянула Лихославскому клочок черной бумаги. Действует она, правда, лишь ночью, начиная с тринадцати часов ночи и кончая первыми петухами. Просто порвите ее пополам, и я появлюсь.
Лихославский взглянул на визитку. Серебряными буквами на черном фоне на ней было написано: «Deliria Tremens». А под надписью буквами помельче был обозначен род деятельности: «страх и ужас».
– А теперь вам надо поспать, – закончила разговор мисс Тременс, – завтра вам предстоит нелегкий день.
Через Мгновение Лихославский уснул.
Когда он проснулся, то первым делом подумал, что это был странный кошмарный сон. Однако, увидев в руке зажатый между пальцами кусочек черного картона, правда, без какой-либо надписи, крепко задумался. Что это было, сон это был или явь, пока оставалось для него загадкой.


* * *

После того, как Вольдемар повернул украшенный буквами ключ, и внутренняя дверь отворилась, и взору Лихославского и Нелидова уже не тот грязный парадняк, жестоко испохабленный за долгие годы Советской Власти. Прямо от дверного проема тянулся вдаль бесконечный коридор, по обеим сторонам которого были расположены одинаковые двери.
– Где это мы? – спросил Нелидов.
– Это – развилка пояснил Вольдемар. – Отсюда пять лет назад – показал он на одну из дверей, – вернулся я домой в девятьсот четвертый. Отсюда, – продолжил Вольдемар, указывая на другую дверь, – я вытащил в Элен в девятьсот восьмой. А сюда направимся сейчас мы, – показал Вольдемар на еще одну дверь поодаль.
– И где мы окажемся?
– В подвале моего бывшего дома. Но только в восемьдесят третьем году.
С этими словами Вольдемар сунул тот же самый ключ в замочную скважину и, провернув его по часовой стрелке, потянул дверь на себя. За дверью действительно был подвал. Ржавые трубы горячего водоснабжения, утепленные стекловатой, обмотанной рубероидом, были покрыты паутиной. На трубах же с холодной водой скопились во множестве капельки конденсата.
– Осторожно, – проговорил Вольдемар, – Костюмы не испачкайте. Вот эти штаны синие, которые на вас, джинсами называются. Они, например, двести рублей стоят.
– Ого, четыре моих жалования! – воскликнул Нелидов, выбираясь на свет из подвала и озираясь по сторонам.
– Да нет, – поправил его Вольдемар, – сорок восемь рублей твоего поруческого жалования здесь стоят две тысячи семьсот двенадцать здешних рублей и еще девяноста две здешних копейки. На это жалование здесь можно два мотоцикла купить. Особенно популярны здесь «Явы». Одна такая тысячу сто рублей стоит.
– Да, но чтобы купить мне мотоцикл «FN», в том же девятом мне бы тринадцать месяцев пришлось жалование откладывать, возразил Нелидов.
– А какое жалование платят здесь? – задал вопрос Лихославский.
– Это смотря кому, – потребовал уточнения Вольдемар.
– Ну, тому же поручику, например.
– Старший лейтенант, как называется поручик по-нынешнему, как раз те же двести на руки и получает, включая разные дополнительные выплаты, типа наших с вами фуражных. То есть, штаны эти стоят одно месячное поруческое жалование. Полковник же, – продолжал Пчелкин, – получает пятьсот пятьдесят рублей, а генерал-майор – семьсот один рубль. Но вот парадокс: если раньше рабочий на том же Путиловском получал в восемь раз меньше поручика, то сейчас он получает почти столько же, сколько и современный старший лейтенант – сто восемьдесят. Еще смешнее то, что меньше него на том же Путиловском получает инженер.
– Инженер получает меньше рабочего? – удивились дуэтом Нелидов и Лихославский.
– Парадоксально, но факт, – подтвердил Пчелкин.
– Болтая между собой, Пчелкин, Нелидов и Лихославский дошли до наземного павильона станции метро Василеостровская, что уже шестнадцать лет как находился напротив построенного Гешвендом за восемьдесят лет до него Городского Училищного дома имени императрицы Екатерины Великой.
– Так, произнес Вольдемар, – Перед вами шедевр советской архитектуры станция метро Василеостровская. Павильон открыт ноября третьего дня одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Построен он по проекту товарища Грецкина и товарищихи Шуваловой, к графам Шуваловым, судя по всему, никакого отношения не имеющей. Бояться здесь нечего, это такая же подземка, как в Лондоне, Париже или Будапеште. Чтобы не привлекать излишнего внимания, действуем по заранее разработанному плану. Для начала вот вам по пятаку.
– Какие малюсенькие, – удивился Лихославский.
– Да не рассматривай ты его так, наглядишься еще. Итак, я иду первым, а вы повторяете за мной то же самое, что делаю я. Туда, куда я брошу пятак, бросаете его и вы. Только не оба сразу. Сначала опускаете его в щелку правой рукой, а только потом проходите. Но проходите только тогда, когда красный огонек сменится на зеленый. Но долго тоже не зевайте, а то через несколько секунд огонек снова станет красным, и придется бросать еще один пятак. Так что за мной, – скомандовал Пчелкин и вошел в павильон станции.
День был выходной, и народу в метро было немного. Поэтому Вольдемар и его спутники довольно быстро протолкались к тем щелкам для пятаков, о которых только что говорил Вольдемар. Опустив пятачок, Пчелкин преодолел преграду и, остановился у эскалатора в ожидании друзей. Следом пошел Лихославский. Дрожащими пальцами опустил он пятак и, отойдя на пару шагов, едва увидев свет зеленого огонька, стремглав промчался сквозь турникет. Пойманный Пчелкиным у эскалатора, он стал смотреть, как будет то же самое делать Нелидов. Нелидов долго не мог собраться с духом. Наконец, сняв с головы летнюю кепку, он мелко перекрестился и, опустив пятак, прошел через турникет с зажмуренными глазами. Следующим этапом был эскалатор. Здесь Пчелкин пропустил Нелидова и Лихославского впереди себя, и, как тут же ему пришлось понять, поступил правильно: едва обе ноги Лихославского ступили на движущуюся ленту, он потерял равновесие и, размахивая руками как ветряная мельница, стал заваливаться на спину. Пчелкин успел удержать его от падения. Нелидов ступил на эскалатор благополучно, но в конце спуска, когда движущиеся ступени стали вновь превращаться в сплошную ребристую ленту, развязавшийся шнурок его спортивной туфли попал в сомкнувшуюся щель эскалатора. Будучи поглощен созерцанием сводчатого потолка, Нелидов не сразу заметил это. Заметил он это лишь тогда, когда, подняв ногу чтобы сойти с эскалатора, он увидел, как этот шнурок застревает между зубами металлической ленты. К счастью, дежурная, наблюдавшая этот эпизод, мгновенно среагировав, выключила эскалатор. Народ, ехавший следом, тут же, визжа и матюкаясь, стал падать вперед под действием силы инерции.
– Урод, – гулким басом закричала пожилая барышня в красном берете с редкими седыми волосинками на усах и на подбородке. Затем, она, вытащив из-под своего столика огромные портняжные ножницы, отрезала шнурок и освободила Нелидова.
– Нина, вешай на третьем табличку, – закричала она куда-то вверх. – Здесь какой-то идиот его шнурком заклинил. Ну вот, теперь придется ремонтника звать, пробасила она уже в сторону нашей троицы. – Ты что, до революции что ли родился? У меня такой случай последний раз в семьдесят четвертом был, так тогда негр попался. Тебя в детском саду шнурки завязывать не учили?
– Простите его, бабуля – он в детский сад вообще не ходил, – попытался выгородить Нелидова Вольдемар, сказав при этом чистую правду о его детстве. Действительно, Нелидов не только не ходил в детский сад, но даже не знал, что это такое. Не знал, так как, несмотря на то, что в России первые детские сады были открыты еще в шестидесятых годах девятнадцатого столетия, к девятьсот девятому году число их по всей стране не составляло и полутора сотен.
– Да какая ж я бабуля тебе? – набросилась дежурная теперь уже не Вольдемара. – Была б я бабулей, я бы на пенсию б давно бы ушла. А так, хоть я и с первого дня существования двадцать восемь лет в Ленинградском метрополитене работаю, на пенсию меня начальство не гонит пока. Значит, не старуха еще.
Исчерпав инцидент со шнурком, трое друзей вышли, наконец, на платформу. То, что привык видеть Вольдемар в метрополитене Первопрестольной, жутко контрастировало с тем, что приходилось созерцать здесь, в Северной Столице. Вместо скульптурных групп бронзовых красноармейцев выряженных в остроконечные дурацкие колпаки, пограничников с учеными собаками, колхозников со снопами пшеницы, шахтеров с отбойными молотками и авиаторов в кожаных шлемах здесь, как в каком-нибудь Нью-Йорке или Берлине, были лишь голые стены. Более того, не было видно даже приходящих и уходящих поездов, поскольку пути были отгорожены этими самыми голыми стенами. И только в момент остановки состава синхронно с дверями поезда открывались и синие раздвижные двери, вмурованные в стены станции. С одной стороны, никакой пьяный или слепой не мог бы упасть на пути под прибывающий поезд, однако, если смотреть на этот вопрос под иным углом, с точки зрения, например, той же пресловутой эстетики, то картина получалась довольно-таки жутковатой.
Поезд прибыл довольно быстро. Двери раздвинулись, и наши друзья, влившись в поток пассажиров, один за другим вошли в один из вагонов.
– Осторожно, двери закрываются, – послышался откуда-то женский голос, – следующая станция «Университетская».
Холодный пот прошиб Вольдемара. Не обращая внимания на своих спутников, разглядывающих вагон с целью определить то, откуда доносится голос, Вольдемар стал выискивать кого-нибудь из пассажиров, кто читал бы газету. На этой газете он непременно хотел посмотреть дату. Причиной тревоги Пчелкина было следующее: станции «Университетская» в ленинградском метро не существовало. Ее не было ни в две тысячи четвертом, ни даже в две тысячи шестнадцатом. И то, откуда она взялась в восемьдесят третьем, понять Вольдемар был не в силах. И одежда, и манера поведения городских обывателей полностью соответствовала стандартам восемьдесят третьего года. Но откуда взялась лишняя станция? В этот момент поезд замедлил ход и вскоре остановился. Двери открылись, и Вольдемар увидал незнакомую станцию. На сводчатом потолке висели светильники, выполненные в форме моделей ядерного ядра. Плиты из белого мрамора перемежались оранжевыми вставками. Прямо напротив двери висел указатель «Выход в город». Надпись на одной из стрелок на указателе информировала пассажиров, что выход ведет на Большой проспект. Другая указывала, где находится выход на Съездовскую линию. Не успел Вольдемар толком рассмотреть станцию, двери закрылись, и тот же женский голос объявил:
– Следующая станция «Гостиный двор».
– Зачем в этом поезде окна? – перекрикивая стук колес и гул тягового электродвигателя, вдруг спросил Вольдемара опомнившийся Модест. – Ведь в них же все равно не ничего видно. Поезд-то под землею идет. Даже станции и те не видать до тех пор, пока дверь сама не откроется.
– А для того, – нашел, что ответить Вольдемар, – чтобы ты в него как в зеркало мог смотреть и кончик своих усов все время подкручивать. Для дам и для барышень, кстати сказать, это инженерное решение тоже должно быть чрезвычайно удобным. Не успела, допустим, какая мадам дома ресницы подвести, так в поезде можно глаза подраскрасить. Трясет, правда, здесь так, что, того и гляди, эта мадам тушью ресничной все лицо головы себе перепачкает.
– Почему ж не успела? Куда это дама может торопиться?
– Как куда? Не службу, естественно?
– Дама? На службу?
– На службу, на службу. Теперь, Модест Аполлоныч, в канцеляриях вообще только дамы-то, в основном, и сидят. А мужья этих дам в это самое время в заводах служат да на стройках кирпичи выкладывают.
– Это как же так получается? Она, значит дама, а муж у нее что, выходит, простой мужикан?
– А это, Модя, еще один парадокс социализма. И даже тогда, когда через восемь лет этот социализм перестанет существовать, этот парадокс сохранится в России на долгие годы.
– А почему же тогда и в самом деле зеркала не поставить? – задал Вольдемару Нелидов в другое ухо свой вполне резонный вопрос.
– Ну, зеркала обойдутся дороже, – стал выкручиваться Пчелкин. – Их же надо серебром покрывать.
– Тогда понятно, – ответил Нелидов.
– А куда это мы, собственно говоря, едем-то? – спросил Лихославский.
– К Севе, – ответил Вольдемар.
– Тому самому Севе, телефон которого тебе дал тот странный извозчик?
– Инмеено к нему, – подтвердил Вольдемар.

* * *

Квартира Севы представляла собой нечто невообразимое. По столу были раскиданы радиодетали, кругом валялись кусочки припоя, а на специальной подставке разогревался электропаяльник. Сам же Сева, включив воду в ванной на полную громкость, слушал чрез наушники «Голос Америки». При этом он царапал гвоздем на хлебной корке какие-то цифры. Когда в дверь его позвонили в четвертый раз, и Сева, наконец, расслышал звонок, он запихал в рот эту хлебную корку и с трудом, не жуя, проглотив ее, поплелся открывать дверь.
– Кто там? – спросил Сева, зажимая нос, чтобы никто не узнал его голос.
– Сто двадцать два и девяноста девять сотых грамма, – ответил Вольдемар через дверь условленной фразой-паролем.
По этому паролю, а также по голосу Сева понял, что пришел Вольдемар, но, взглянув в глазок и разглядев, что Вольдемар пришел не один, засомневался, не привели ли его агенты гестапо, приставив «вальтеры» ему к спине. Поэтому Сева запросил дополнительный пароль, выработанный для этого случая:
– Зачем пришел?
– Говно нашел, – ответил Вольдемар заранее обусловленной фразой
Это означало, что всё чисто, ведь если бы Вольдемара действительно привели под дулом пистолета, он бы сказал, что нашел пятак.
Лишь после этого Сева отключил ток от электрических проводов, прикрученных к дверной ручке, и отворил дверь.
– Знакомьтесь, – произнес Вольдемар, переступая порог. Поручик Нелидов, штабс-ротмистр Лихославский.
– Такой молодой? – удивился Сева. – Ах, да. Вы ведь вы еще штабс-ротмистр. Значит, Модест Аполлонович, вы меня пока еще не знаете?
– Не имел чести, – ответил Лихославский.
– Ну, тогда будем знакомы, – протянул ему руку Сева, предварительно вытерев ее о штанину, – сева, – фамильярно представился он.
– Сева это Всеволод или Севастьян? – попробовал выяснить Нелидов.
– Сева – это Псевдоним, – многозначительно пояснил хозяин квартиры.
– Ну, какие новости? – спросил Вольдемар, пройдя в комнату.
– На основе анализа информации, полученной из открытых источников, – начал докладывать Сева, – можно сделать вывод, что мир находится на грани новой войны.
– И что же, по-вашему, будет? – заинтересованно спросил Вольдемар.
– Думаю, к ноябрьским праздникам следует ожидать начала военных действий.
– Тогда почему, когда я был в восемьдесят шестом, никакой войны не было?
– А, может, до этого произошла еще одна бифуркация истории?
– Или, что более вероятно, нам с вами эту войну удалось как-нибудь предотвратить. Помните, как мы сорвали сговор Вольфа и Даллеса? Может, теперь нам удастся сделать нечто подобное?
– Могет быть, могет быть, как говорит ваш Райкин. Но мы сейчас пришли сюда не в политику ввязываться. Нам в Алма-Ата надо попасть.
– Теперь говорят в Алма-Ату, – уточнил Сева. – А зачем вам туда? Троцкого хотите в двадцать восьмом году перехватить?
– Нет, Троцкий нам пока что не нужен. В 1909 году была похищена наша Элен, и нам необходимо ее вызволить. Мы имеем сведения, что ее держат неподалеку от, этой, как теперь говорят, Алма-Ату.
– Алма-Аты, – уточнил Сева.
– Так вот, нам нужно вызволить Элен. Для этого мы и едем в Алма-Аты.
– В Алма-Ату, – снова исправил Сева.
– Да как же оно, в конце концов, называется?
– Алма-Ата.
– Вот я и говорил, едем в Алма-Ата.
– Говори лучше «Верный», – посоветовал Лихославский. – так вернее будет.
– Да, – согласился Вольдемар, – Верный уж точно вернее.

* * *

Что представляла собою Алма-Ата в апреле восемьдесят третьего года сейчас, по прошествии полувека, мало кто уже помнит. Те старики, которым тогда было двадцать, вспомнят, наверняка, что трамваи ходили тогда и на Тещином Языке, и по Шаляпина, и даже в Тастак, где располагался в те годы известный на всю страну Собачий базар. А на тех просторах за улицей Саина, где кончались тогда трамвайные пути и где лет через пять после этого появились новые микрорайоны, располагались огромные поля пригородных совхозов, на которых летом росли помидоры и кукуруза и по которым зимой катались лыжники со всех тринадцати расположенных поблизости номерных микрорайонов. Те же старики отметят, что хотя микрорайонов и было тринадцать, последний из них, тем не менее, носил двенадцатый номер. «Куда же делся тринадцатый?», – спросит старика заинтригованный его рассказом внук или правнук, и дед ответит: «Да никуда он не делся. Вместо него построили микрорайон под номером 10а».
Однако то место, где из подвала вылезли трое наших героев, от этих полей и от номерных микрорайонов было совсем далеко. Дом, в котором был этот подвал, стоял на углу улицы Гоголя и того отрезка проспекта Ленина, который состоит из всего четырех домов по обеим сторонам этого проспекта. В доме этом в те годы находилась санэпидемстанция Фрунзенского района, а в конце двадцатых годов этот дом назывался гостиницей «Интернационал», и жил в нем во время своей алма-атинской ссылки сам бывший глава Реввоенсовета Лев Давыдович Троцкий.
– Что-то жарковато здесь для апреля-то, заметил Модест, выйдя из подвала. – Градуса двадцать четыре.
– Если по Реомюру, то да, – согласился Пчелкин. – А по Цельсию и все тридцать. А чего ты хотел? Туркестан. В июле здесь сорок будет.
– По Реомюру?
– Да нет, слава богу, по Цельсию.
– Ну что, куда нам идти? – спросил, отряхивая с себя подвальную пыль, поручик Нелидов. – города-то никто не знает.
– У меня план есть, – ответил Пчелкин. – Правда, ему, плану этому, теперь семьдесят четыре года исполнилось.
Сказав это, Вольдемар развернул карту, на которой было написано: «Планъ города Вѣрнаго. 1909 годъ». Звездочкой на этой карте был помечен тот самый подвал, из которого они только что вышли.
– Вот эта улица так улицей Гоголя и осталась, – показал Пчелкин на синюю табличку, висящую на здании. – А это, – указал он на табличку с надписью «Ленин проспектi», написанную русскими буквами на местном наречии, – вероятно, и есть аллея генерала Колпаковского. Идти надо на север по соседней улице. Здесь через полторы версты будет мечеть, а сразу после нее саженей через сто пятьдесят, и будет автовокзал.
– Если эту мечеть большевики еще не снесли, – сделал замечание Лихославский.
– Наверное, не снесли, – высказал свое предположение Нелидов, – церковь же, вон, целая стоит, – указал он на купола, проглядывающие сквозь покрытые свежей листвой кроны карагачей, и тут же, глядя на них, осенил себя крестным знамением. То же самое сделал и Лихославский.
Увидев это, прохожие оглянулись. Две полуголые с распущенными волосами девицы хихикнули, а одна из них даже покрутила пальцем у виска.
– Да что здесь, никто в Бога не верует? – в сердцах произнес Лихославский.
Услышав это, девицы не просто хихикнули, а буквально расхохотались.
– А вам, барышни, следовало бы поприличней себя вести, – вдруг обратился к девицам Лихославский. – Мало того, что одеты черт знает во что, так еще и хохочите, как пьяные проститутки.
– Кто проститутки? Мы не проститутки, а путаны, – возмутилась одна из девиц и, ударив с размаху Модю по голове сумочкой, произнесла длинное непечатное ругательство.
– Да мы сейчас милицию позовем, – добавила вторая. – Мало того, что он крестится посреди улицы, так он еще оскорблять будет?
– Да что вы, девушки, не видите, он же сумасшедший, – вступилась за Модю какая-то старушка.
– Да, раз крестится, сразу понятно, – поддержала ее другая пожилая дама, – либо псих, либо допился до чертиков. Черт на колокольне музея ему померещился, вот он и крестится.
– Модя, пойдем! – толкнул его в бок Пчелкин. – В церкви, видать, и вправду музей разместили, а веровать в Бога здесь считается дурным тоном. Гораздо приличнее быть путаной.
– Вот-вот, – уходя с того места, согласился Модест. – В Бога веровать – дурной тон. Барышням матом ругаться – образец приличия. Вот за это и поступили с Россией в две тысячи семнадцатом как с Содомом и Гоморрой.
*
Мечеть, как Нелидов и предполагал, оказалась на месте. Ветхое культовое строение, возведенное в 1879 году, стояло вплотную к проезжей части на улице Пушкина, а невысокий минарет не просматривался даже за квартал, будучи сокрытым от взора окружающими мечеть пятиэтажными зданиями. Несмотря на то, что день двадцать девятого апреля был пятницей, народу около мечети было немного. Лишь несколько чеченцев, которых не смог бы спутать с казахами даже ничего не понимающий в этнографии Лихославский, пришли почтить священный для мусульман день.
Зато с этого был места хорошо уже виден автовокзал, расположенный в самом начале улицы Пушкина. С этого автовокзала и предстояло друзьям отправиться в сорокатысячный городишко Талгар, расположенный верстах в двадцати пяти к востоку от бывшего Верного.
*
Купив билеты в кассе автовокзала, друзья решили чуть-чуть прогуляться по городу в окрестностях автовокзала, поскольку до отправления было еще более часа.
– Странно, – проговорил Нелидов, глядя на часы, установленные на высоком столбу перед зданием автовокзала. – При здешних скоростях полчаса ехать, а ждать автобуса час и десять минут. Странно, Вольдемар, еще и то, что на твоих часах полдвенадцатого, а эти двадцать минут первого показывают. Целых пятьдесят минут разницы. Может, ты время неправильно установил?
– Ты, сынок, на эти часы не смотри, – возник откуда-то услышавший этот разговор старый казах. – Они с шестьдесят седьмого года одно и то же время показывают.
– А что здесь случилось в шестьдесят седьмом-то году? – спросил старика Лихославский.
– Как что? – ответил аксакал. – Автовокзал вот этот построили. Столб с часами построили вместе с ним, только их никто тогда так и не завел. Я так подозреваю, – вполголоса промолвил старик, подойдя вплотную к друзьям, – что в этих часах и часового механизма-то нет.
– Вы это точно помните? – спросил старика Вольдемар, почему-то встревожившись.
– Точнее не бывает. Я, сынок, в Алма-Ате с одиннадцатого года живу, с самого 4 января одиннадцатого, как родился. А по старому стилю это знаете, какой день? Двадцать второе декабря. Вы, я вижу не здешние. Да и молоды еще все, чтобы это помнить. Вы двое, – указал он на Нелидова и Лихославского, – году в пятьдесят третьем родились. Правильно? А ты, сынок, постарше будешь, – сказал он Вольдемару. – Небось, Сталина еще помнишь. А я вот, родился как раз в тот день, когда произошло Кеминское землетрясение. Вся земля здесь потрескалась, а в трещины и люди, и кони проваливались. Трещины-то тут же сошлись, а те, кто в них попал, так в тартарары и улетели.
Тут Пчелкин пальцем провел воображаемую линию минутной стрелки, и линия эта уперлась в невзрачный монумент, стоящий на противоположной стороне бывшей Ташкентской дороги, носящей теперь название проспекта имени 50 – летия Октября.
– А что это за памятник? – спросил Пчелкин старика.
– А-а, да это памятник Борцам Октябрьской революции, – с явным пренебрежением в голосе, махнув рукой, ответил старик.
– А давно ли он здесь?
– Да с того же самого шестьдесят седьмого. В том шестьдесят седьмом к пятидесятилетию революции много чего переделали. Раньше, например, здесь трамвай – шестерка ходил. Но это когда еще вагоны КТМ 1 на линиях ходили. Шел он сначала по Ташкентской от второго вокзала, а здесь на Красногвардейском налево заворачивал и прямо по Красногвардейскому до самого первого вокзала все девять километров и шел. А когда Красногвардейский расширили, рельсы-то и убрали. А шестерка – трамвай теперь в «Орбиту» ходит. Это у нас новый микрорайон такой.
– А до этого памятника что здесь было? – прервал словоохотливого старика Вольдемар.
– Вы, сынки, не поверите, но на этом самом месте сортир общественный стоял, – ответил аксакал и рассмеялся. – Долго еще по старой памяти на постамент этого памятника по ночам нужду малую справляли, пока на некоторое время возле него пост дружинников не поставили с милиционером во главе. И, кстати, во время того землетрясения на месте этого памятника было перекрестие трещин.
– А есть ли в городе еще такие часы? – задал Вольдемар старику неожиданный вопрос.
– Конечно, есть, – ничуть не удивился старик. – На углу Кирова и Коммунистического, у главпочтамта. И, что интересно, они показывают то же самое время.
«Так-так-так, – подумал про себя Вольдемар, – это все неспроста».

* * *

– Да-а! Эту больницу штурмом не возьмешь, – констатировал Лихославский, глядя на высоченный забор.
– Учитывая вышки с автоматчиками, нам даже внутрь проникнуть не дадут, – согласился с ним Вольдемар. – Я же говорил, надо перехватывать в пути следования.
– А где будет проходить этот путь следования? – задал Нелидов резонный вопрос.
– Вообще-то здесь из города только одна дорога, – ответил Вольдемар. – Можно спрятаться в садах совхоза имени Калинина, например, за тем обелиском в честь расстрелянных революционеров. Но не это главное. Главное то, как мы потом уйдем, освободив Элен. Дело в том, что при здешнем уровне развития радиосвязи, стоит дать сообщение, и дорогу перекроют. И то, что дорога из города только одна, станет для нас отрицательным моментом.
– А если достать лошадей и уйти от преследования по садам? – предложил Лихославский. – На автомобилях, какая бы у них ни была скорость, по садам с их арыками за лошадьми не угонишься.
– Это точно, – подтвердил Вольдемар. – тем более что кавалерию у них уже почти тридцать лет назад упразднили. Но где мы лошадей-то достанем?
– Да что по колхозам лошадей, что ли нет?
– Есть-то они, может быть, и есть, но это не верховые, а упряжные. Да и вообще, лошадей в этих местах главным образом на мясо разводят. Поэтому ни седел, ни стремян, ни подпруг мы можем вообще не найти.
– Постойте, господа! – воскликнул Нелидов. – Я видел неподалеку от автовокзала магазин, а на нем на вывеске лошадь нарисована. Может, там всякую упряжь-то и продают.
– Вернемся – посмотрим, – согласился Вольдемар. Все равно еще сутки ждать.
*
Вернувшись из поездки в Талгар в Алма-Ату, друзья первым делом пошли в тот магазин, который запомнил Нелидов. Однако, несмотря на наличие красной лошади на крыше здания, магазин под странным названием «Тулпар» оказался магазином автомобильным. Разные железяки, совершенно незнакомые русским офицерам начала ХХ столетия, лежали на стеклянных витринах. За тысячу сто рублей, как и рассказывал позавчера в метро Вольдемар, свободно продавался красный мотоцикл «Ява». Кроме этого мотоцикла был выставлен на продажу и какой-то автомобиль, проходя мимо которого, покупатели неизменно морщили физиономии.
– Эх, на мотоциклах бы все это проделать, – с досадой проговорил Вольдемар. – Но никто из нас, кроме меня, на них ездить не умеет.
– Нет, неудобная вещь мотоцикл, – сделал вывод Нелидов, разглядывая его со всех сторон. – Когда на нем сидишь, по высоте получается как стоящий человек. Даже когда на стремена встанешь, – тут он указал на имеющиеся у мотоцикла подножки – и то лишь на четверть аршина выше становишься.
– А зачем тебе высота? – спросил его Вольдемар.
– Как зачем? Чтобы шашкой рубить удобнее было. Да и потом, – подергал Нелидов ручку управления газом, – одно из двух, либо здесь управлять, либо шашкой рубить.
– Вы бы, господа лучше подумали, где мы ночевать будем, – напомнил Лихославский. А то вечер скоро, а ночлега мы не нашли.
– Здесь вокзал железнодорожный поблизости есть – сказал Вольдемар. – Можно в зале ожидания, как будто поезда ждем.
– А гостиницы здесь что, нет, что ли, никакой?
– Гостиниц-то тут море. Но для того, чтобы в гостинице остановиться, паспорт надо иметь.
– Странные правила, – отметил Лихославский, – здесь что, каждый человек что ли паспорт обязан иметь?
– Давно, еще с конца тридцать второго года, – объяснил Пчелкин.
Тут Вольдемар вспомнил рассказ старого казаха о памятнике борцам революции, и в его голове что-то щелкнуло.
Постойте, господа, – проговорил он, – а не заночевать ли нам в памятнике?
– Где – где? – переспросил Лихославский.
– В том памятнике, что на месте бывшей уборной стоит.
– Это что, как этот, как его, Гаврош что ли? Так ведь этот монумент совсем маленький.
– Это снаружи он маленький, а изнутри… Вот как наступит ночь, так я покажу.
Время, застывшее на часах, застыло на них отнюдь не случайно. Минутная стрелка вечно стоящих часов служила для посвященных указателем на то место, где располагался вход в подземную часть города. Любой крупный город, будь то Москва или Питер, Париж или Лондон, Нью-йорк или Берлин имеет свой тайный подземный район. Не является исключением и Алма-Ата. В подземных районах крупных городов обитают те существа, которых дважды представавшая перед лицом Лихославского мисс Делирия Тременс называла бестенесными. Все они – бывшие люди. Одни из них умерли физически, другие почили духовно. Так или иначе, тени их для их же собственного блага содержатся в особом хранилище Подземного царства. Это делает невозможным пребывание бестенесных существ на открытой местности в светлое время суток. Даже примерно за час до наступления рассвета и в первый час после заката эти существа не могут показываться на поверхности. Лишь в тот час, когда наступает полная темнота выходят они для того, чтобы порезвиться.
В обществе бестенесных существ существует строгая иерархия. Властью в нем обладает лишь тот, кто имеет особые знаки и знает тайные пароли. Но по своему положению Вольдемар, хотя сам он, конечно же, не относилсился к числу бестенесников, был выше любого из них. Главарь же Петербургских бестенесников даже находился у Пчелкина в прямом подчинении. Чтобы в любой момент доказать свою власть бестенесникам, в каком городе он бы их ни встретил, некурящий Пчелкин постоянно носил с собой портсигар, знак на котором давал ему власть над всеми вампирами сразу или над каждым из них в отдельности.
– Понимаете, господа, – начал свои объяснения Вольдемар, – бывают существа бестелесные, а бывают и бестенесные.
– Это мне уже говорили, – перебил его Лихославский.
– А мне, никто не рассказывал, – произнес Нелидов.
– Так вот, – продолжал Вольдемар, – вампиры, упыри, вурдалаки и другая полунечисть вынуждена из-за отсутствия тени жить под землей. В деревнях и мелких городишках весь этот сброд обитает на кладбищах. А в городах, где кладбища охраняются, а тем более, где большинство покойников сжигается в крематориях, и, следовательно, на кладбищах все бестенесники не поместятся, они вынуждены жить в заброшенных подземельях. Не случайно на этом месте было сначала перекрестие трещин, а после стоял общественный сортир. Через очко клозета в этом сортире бестенесники ночью и проникали в город, а под утро уходили обратно. А первыми бестенесниками стали, видать, жертвы того самого землетрясения, которые в трещины и провалились. Для этого же, то есть для проникновения бестенесников наружу, служит, кстати говоря, и общественный сортир в Александровском саду в нынешней Москве. Там, правда, бестенесники из дворницкой каморки появляются. Короче говоря. Властью, данной мне Огнебородом, я могу использовать весь этот подземный народец по своему усмотрению.
А как мы в памятник-то проникнем? – не унимался Лихославский. – Народу-то куча, даже когда стемнеет небезопасно.
– Это точно, – согласился Нелидов.
– А вы, господа, думаете, что я про вторые такие часы напрасно старика спрашивал? Вот мы сейчас, пока не стемнело, поедем туда да рекогносцировку-то и проведем.
*
– Как здесь пройти на перекресток Кирова и Коммунистического? – задал вопрос Вольдемар первому встречному, выйдя из дверей автомобильного магазина.
– Да это лучше не пройти, а проехать, – ответил Первый Встречный.
– А проехать-то как? – не отставал от него Вольдемар. Да вот прямо по Ташкентской идите, – применил первый встречный прежнее название проспекта, – а как Коммунистический увидите, перейдете через переход на другую сторону, а там на любом троллейбусе вверх две остановки.
– Как это вверх? – переспросил Вольдемар.
– Вверх это у нас означает в сторону гор, – объяснил Первый Встречный. – Что, в вашем городе гор не бывает, что ли?
– Бывают, но не всегда, – уклончиво ответил Пчелкин, наблюдавший в родном Петербурге лишь горы мусора.
– Понятно, – ответил Первый Встречный, и вошел в магазин.
– Постой, мужик, – догнал его Пчелкин, – а как мы Коммунистический-то узнаем?
– А это по ходу движения первая улица с подземным переходом, – объяснил мужик.

*

Коммунистический проспект оказался от автомагазина всего в нескольких кварталах. Перейдя дорогу по тому самому подземному переходу, о котором только что говорил Первый Встречный, друзья оказались на троллейбусной остановке. Любой троллейбус, оказавшийся троллейбусом пятого маршрута, подошел к остановке довольно скоро. Салон его в вечерний час был уже почти что пустым. Лишь пять человек сидели в разных его концах. Поднявшись в салон через среднюю дверь, друзья буквально остолбенели. На ближайшем к двери сиденье сидел тот самый старик, с которым в половине двенадцатого друзья беседовали у автовокзала.
– Что, туристы, – обратился он к ним, – решили вторые часы посмотреть?
– А как вы, дедушка, догадались? – вопросом на вопрос ответил ему Вольдемар.
– Работа у меня такая, – ответил старик.
– Вы-то по возрасту уже двенадцать лет как на пенсии должны быть, – заметил Вольдемар. – Кстати, здесь как за проезд платят, компостером, что ли абонементы прокалывают? – спросил заодно Вольдемар, достав из кармана четыре трехкопеечных монеты, чтобы купить у водителя три абонемента.
– Да нет, – ответил старик, – ты, сынок, просто в кассу девять копеек опусти да оторви три билета. У нас, как видишь, попроще. А эти дурацкие компостеры, – добавил аксакал, – только через два года введут, в апреле восемьдесят пятого.
– Кто ж вы такой, дедушка? – ласково спросил Вольдемар и полез в карман за наганом.
Модя тем временем давно уже в кармане сжимал рукоять своего «Штейера».
– А это, сынок, мы у тебя хотели спросить, – произнес аксакал.
В этот момент все, кроме аксакала, четверо пассажиров троллейбуса встали со своих мест и, вытащив пистолеты, направили их на друзей. Пчелкин, Нелидов и Лихославский тоже держали свои стволы, направленными на старика. В одном из этих вооруженных пассажиров друзья узнали также и того самого Первого Встречного, с которым чуть больше четверти назад они разговаривали у входа в «Тулпар».

* * *

– Что, так и будем разговаривать, удерживая друг друга на прицеле? – спросил аксакал, первым прервав десятисекундную паузу.
– Тогда пусть ваши первыми опустят стволы, – заявил Вольдемар.
Старик махнул рукой вниз, и пассажиры опустили стволы, не выпуская их из рук. В это мгновение троллейбус, не останавливаясь, проехал очередную остановку и, провожаемый проклятьями стоящих на ней граждан проследовал дальше вверх по Коммунистическому.
– Итак, господа, – совсем не по-советски обратился аксакал к нашим друзьям, – я полагаю, что вы – люди Бокия. А ты, – указал на Вольдемара старик, – и есть Никодим Ротов.
Услышав это, Вольдемар чуть не расхохотался:
– Нашли, где Ротова ловить, – произнес он. – Ротов в общественном транспорте не ездит. Ему в троллейбусах автоматы да гранатометы прятать некуда. Ты что, аксакал, здешний резидент что ли?
– Чем ты докажешь, что ты не Ротов? – спросил аксакал, показав на Вольдемара толстым коричневым пальцем.
Переложив револьвер в левую руку, Пчелкин полез во внутренний карман пиджака, дико изнурявшего его в течение всего жаркого дня, и вынул оттуда тот самый портсигар с тайным знаком на крышке. В ответ старик предъявил такой же, и все тут же встало на свои места.
– А зачем тебе наши бестенесники понадобились? – спросил аксакал, когда троллейбус высадил их на остановке возле «Детского Мира». – Тебе что, своих, питерских не хватает?
– Да я, признаться, о них только после нашего с вами утреннего разговора вспомнил, – ответил Вольдемар. – Привлечь их хочу к одной операции.
– Что за операция на моей территории, про которую я не знаю?
– Ведьма у нас одна пропала. Я на сайт спецотдела влез и выяснил, что завтра днем ее в Талгар привезут.
– А откуда ее привезут, не поинтересовался?
– Там не указано.
– По нашим сведениям в этот год в здешнюю психушку переместили всего троих, – сообщил Вольдемару старик, когда все восемь человек перешли Коммунистический и пошли на юг по дорожке вдоль сквера, в центре которого сквозь молодую листву угадывались силуэты памятника Ленину. – Один из этих троих это инопланетянин, пойманный в девяноста седьмом. Другой – бессмертный, которого в тридцать седьмом не смогли расстрелять. Так, говорят, и ходит с дыркой в башке. Третья же, судя по всему, и есть ваша ведьма. Сейчас все трое находятся на Каблукова. Там психушка еще одна есть, только общая, не специальная. В ней, кроме всего прочего, еще и нормальных психов содержат. Знаешь, почему мы Ротова сегодня хотели поймать? Потому что завтра уже может быть поздно. Он должен был сегодня прибыть, чтобы завтра засаду устроить. Повезут завтра не вашу ведьму, а автозак с автоматчиками. А в двух кварталах сзади будет ехать еще и «рафик», где будет сам Ротов, двое его ближайших помощников, и еще, возможно, один посвященный из спецотдела. Значит, это они на вас засаду устраивали. Поэтому я предлагаю действовать по-другому. Надо твою ведьму нам нынче же освободить. Потому что если завтрашняя попытка не удастся, то все. Из Талгара еще никто не убегал. И не убежит. Даже людоед, который убегал и еще не раз убежит отовсюду, и тот убежать не сможет. Кстати, вон они, те самые часы, на которые ты хотел посмотреть.
Часы на башне главпочтамта действительно показывали двадцать минут первого. Это были такие же квадратные часы, как и те, что уже шестнадцать лет стояли у автовокзала в обоих смыслах этого слова.
– Теперь смотри, куда их стрелка указывает, – показал пальцем аксакал на железную крышку ящика, в котором по мысли всех, кто его видел, должен был храниться нехитрый дворницкий инвентарь. – Все думают, – продолжил старик, – что здесь только метлы хранят. А здесь вход в бестенесную часть города. Вот живет в Алма-Ате миллион человек, и девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот из этого миллиона думают, что в городе восемь районов. А есть еще девятый район. И это не Ленинский, не Калининский, не Алатауский, не Ауэзовский, не Фрунзенский, не Советский, не Московский и не Октябрьский. Это район Старокладбищенский. Знаешь, как этот проспект до революции назывался? Старокладбищенской улицей. Называлась она так потому, что в старое кладбище упиралась. А было это самое кладбище на той остановке, которую троллейбус, не останавливаясь, проехал. То землетрясение, про которое я сегодня в полдень говорил, было в нашем городе не единственным. Двадцать восьмого мая тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года было еще более мощное землетрясение. Церковь, землетрясением разрушенную, восстанавливать не стали, а вместо нее площадь сделали. Чтобы площадь шире была, кладбище разровняли, а новое кладбище за Ташкентской дорогой устроили. Площадь же, как и улицу, к ней прилегающую, стали Старокладбищенской называть. До землетрясения городок наш был еще маленьким, своего подземного района он не имел, потому что вампиров было, раз – два и обчелся. А когда старое кладбище разровняли, к ним те, кто там похоронен был, и присоединились, потому что их могилы разрыли. В тридцать девятом вокзал построили. Тогда Старокладбищенская улица уже проспектом Сталина называлась, а Старокладбищенская площадь – площадью Коминтерна. Но вокзал-то построили на месте нового кладбища. Полку бестенесников опять прибыло. Ну а последний раз по-крупному их район населением увеличился, когда строили тринадцатый микрорайон. Сколько там всяких ужасов произошло во время строительства! А все потому, что опять же построили его на месте снесенного кладбища. Этому микрорайону так тринадцатый номер и не решились присвоить, а дали ему номер 10а. Но от вампиров это мало спасает. Ладно, – вдруг сменил тему старик, – перейдем к деталям операции.
*
Перед началом операции незадолго до полуночи ее участники заняли исходные позиции. Эти самые исходные позиции были выбраны в подъезде одного из жилых домов. Перед началом операции из телефона-автомата в психушку позвонил тот самый Первый Встречный, с которым Вольдемар разговаривал у входа в автомагазин. Он сообщил, что якобы его собутыльник Витька Чертовский допился до якобы чертиков и в этом якобы состоянии означенных чертиков якобы ловит. Ловит же он их, якобы, при помощи якобы топора, и вследствие этой ловли всю якобы мебель в квартире уже якобы перепортил, разгрохав при этом ни в чем не повинный телевизор «Берёзка-210», который, хотя и показывал все как на негативе, чертей никаких, тем не менее, не демонстрировал. В том самом подъезде, где засели семеро, на четвертом этаже в тридцать первой двухкомнатной квартире действительно жил состоящий на диспансерном учете Виктор Ильич Чертовский сорока лет отроду. Жену свою Людмилу Александровну бил он редко, но больно. Алкогольными же психозами страдал часто и регулярно. Приняв такой вызов, из психушки незамедлительно выслали спецбригаду скорой психиатрической помощи.
Мигалку санитарной машины видно было издалека. Вместо привычного всем белого «рафика» с красным плюсом на стенках кузова, к подъезду подкатил зеленый четыреста пятьдесят второй «уазик» – точно такой, в какой в фильме люди Бормана хотели запихать прилетающего в Берлин генерала Вольфа.
Первый Встречный, в обязанность которого, вероятно входило первым встречать всех и каждого, вышел встречать неотложку на проезжую улицу.
– Сюда, граждане санитары, – говорил он, показывая пальцем в неосвещенный подъезд.
– Что-то тихо у вас, – проговорил фельдшер.
– Да мы с Люськой связали его, – пояснил Первый Встречный.
– Правильно! – согласился фельдшер, – а Люська, это кто?
– Как кто? Жена Витькина.
– Этаж-то у них какой?
– Четвертый.
– Ого! А света почему нет?
– А пес его знает! Наверное, лампочки все перелямзили. Хулиганнье и алкашня! – последнюю фразу Первый Встречный проговорил с каким-то особым чувством, смакуя каждое слово, при этом зачем-то звучно понюхав край рукава своего нарочно засаленного по этому случаю пиджака.
– А это еще что за толпа? – спросил фельдшер, подходя к площадке четвертого этажа.
– Помогать пришли Витьку вязать, да и посмотреть всем охота, как его забирать будут.
– Нечего тут смотреть. А помощников нам не на…
Фельдшер договорить не успел. Пуля из нагана Нелидова оборвала его на полуслове. Первого санитара застрелил Лихославский, опробовав при этом свой «Штейер». Второго санитара, достав из-за голенища длинный пышак, прирезал сам аксакал. Занеся трупы в квартиру Витьки Чертовского, где уже лежали зарезанный кухонным ножом сам Витька и зарубленная Витькиным топором Люська, вся компания направилась к машине. Здесь внизу Пчелкин уже держал шофера под дулом своего револьвера.
– Сообщай по рации, что везем буйного, – приказал он водителю после того, как остальные шестеро, теперь уже вооруженные автоматами, набились в салон «уазика».
После того, как шофер передал по рации сообщение, Пчелкин выключил его ударом по сонной артерии и выкинул из машины. За руль сел Первый Встречный.
– Ехать надо быстрее, – проговорил он, трогаясь с места, а то еще соседи на выстрелы вылезут. Хоть им провода телефонные и перерезали, а из автомата они позвонить могут.
– Раньше утра не вылезут, – успокоил его аксакал. – Но ехать лучше все-таки побыстрее. Бестенесники должны отвлекающий шухер устроить, а времени у них только до четырех ночи. Они еще на площадь Ленина вернуться успеть должны.
– У них же запасной вход имеется, – напомнил старику Первый Встречный, – подземный туалет возле кинотеатра «Мир».
– Туда им добраться речка мешает, – возразил аксакал.
Не доезжая до плодоконсервного комбината, «уазик» свернул с улицы Джандосова в переулок 20-й линии и по узким кривым переулкам, знакомым только одному Первому Встречному, выехал на Каблукова. Улица Каблукова улицей была узкой. Более того, большую часть этой улицы занимала трамвайная линия, проходящая по незаасфальтированной части дороги. Поэтому разогнаться на этой улице не представлялось возможным. До самой лечебницы «уазик» плелся на тридцатикилометровой скорости за каким-то «Запорожцем». Владелец этого «Запорожца», поругавшись, видать, со своею супругою, в поздний час собрался с ночевкой поехать на дачу. Вероятно, он решил провести там все выходные и предстоящие первомайские праздники, не думая о проблемах быта и не слушая упреков жены в том, что ему не под силу доставать ковры и хрусталь.
Наконец, Первый Встречный увидал нудный поворот и, взвыв сиреной, призвал охранника открыть ворота.
Все санитары, дежурившие в ту ночь, выстроились на улице у дверей приемного покоя, ожидая привоза буйного. Это сыграло на руку нападавшим. Боковая дверка «уазика» чьим-то пинком изнутри резко отворилась, и очереди из четырех автоматных стволов не оставили ни одному из санитаров шанса увидеть, что будет дальше. Треск автоматных очередей сменился душераздирающим криком дежурной врачихи, также вышедшей встречать буйного.
– Заткнись, скотина! – проорал ей в самое ухо Вольдемар, вставив ей в открытый от крика рот горячий ствол своего револьвера. Горячим ствол был потому, что за секунду до этого Пчелкин выстрелом из этого револьвера убил дежурившего у ворот охранника. Тот перед смертью, выскочив из своей будки, пытался выбежать на дорогу и поднять то, что при жизни он любил называть словом «кипиш».
– Где лежит Сталь Елена Михайловна? – задал Пчелкин вопрос перепуганной врачихе.
– Навэвху, – со стволом во рту ответила докторша.
– Показывай!
Следом за Вольдемаром и докторшей, слюнявящей ствол револьвера, бежал Лихославский. В руках он держал связку ключей, снятую с пояса одного из убитых санитаров.
Элен оказалась в отдельной палате, больше похожей на карцер или штрафной изолятор.
– Который из ключей? – задал вопрос Вольдемар, не вынимая ствол из ее широкого рта.
– Вох эхох, – пальцем показала докторша, и ее черные выпуклые глаза озарились одновременно и смертельным страхом, и смертельной ненавистью.
Элен, прикованная к кровати за руки и за ноги, лежала на голой кроватной сетке. Увидев Модю и Вольдемара, Элен беззвучно заплакала. Выхватив «Штейер», Лихославский хотел было перестрелить цепи наручников, но Вольдемар остановил его:
– Погоди, они нам еще для этой твари понадобятся, – указал он на докторшу, и в упор посмотрев ей в глаза, выкрикнул так, что в камере задрожала металлическая сетка, покрывающая окно:
– Где ключи, дрянь?!
Ключи от наручников оказались в маленьком кармашке укрывшихся под белым халатом белых индийских джинсов «Avis».
– Ах, вот, кто ее приковал! – выйдя из себя, прокричал Лихославский и, забыв, что имеет дело с дамой, с размаху саданул докторше в челюсть рукояткой «Штейера». Отлетев, докторша ударилась головой о стену. Кровь потекла у нее из носа и из разбитых губ, капая на белый халат. Воспользовавшись тем, что Модя и Вольдамар принялись освобождать Элен, она выскочила в коридор и заорала:
– Помогите, помогите!
Вольдемар в три прыжка нагнал ее и, ухватив за волосы, помог ей вернуться в камеру.
Отцепив Элен от наручников, Лихославский поднял ее на руки.
– Боже, какая легкая! – проговорил он.
Элен ничего не говорила, а только плакала без звука и слез. Пчелкин принялся приковывать докторшу, а Модест потащил на руках свою невесту вниз по лестнице. Когда Вольдемар управился, и хотел было уже закрыть камеру, он увидел как Нелидов и аксакал поднимаются бегом вверх по лестнице. Поручик держал в руках трехлитровую банку, доверху наполненную мутной желтоватой жидкостью.
– Вольдемар, подожди! – Кричал он.
– Ты что, у всех психов анализы успел собрать? – спросил Нелидова Вольдемар, но, почуяв характерный запах, тут же понял, что это бензин.
– Ты что с ума сошел?! – Крикнул он Нелидову, когда тот бросил банку под кровать, на которой теперь была прикована врачиха.
Банка разбилась, и четверть ведра бензина растеклась под кроватью по рыжему больничному линолеуму.
Ужас в глазах докторши сменился ненавистью.
– Фашисты! – как можно злее выкрикнула она.
– Павел, так нельзя. Мы же русские, – прокричал Пчелкин.
– Мне можно. Я – нерусский, – сказал аксакал и, чиркнув спичку о коробок, бросил ее под кровать.
*
Из ворот выезжали в приподнятом настроении. Лишь Вольдемару радость победы омрачала та жестокость, с которой поступили с докторшей. Элен на руках у Модеста теперь уже в полный голос и со слезами рыдала, уткнувшись ему в воротник.
Сидящие на задних сиденьях трое гвардейцев аксакала горланили какую-то странную песню и Лихославскому казалось, что они поют:

И запить по-прежнему нельзя
То, что мы когда-то не доели.

За этими строками слышались слова о какой-то незаконной звезде, которая, словно памятник в одежде, светит оторванному от дома автору слов, написанных для этой незамысловатой мелодии. Первый Встречный в эти минуты, находясь опять за рулем, и сидящий рядом с ним аксакал спорили о том, какую минералку лучше купить для Элен, чтобы преодолеть последствия обезвоживания. Первый Встречный настаивал на Алма-Атинской, утверждая, что в ней больше микроэлементов. Аксакал же отстаивал Сары-Агачскую, настаивая на том, что она вкуснее.
– Успокойся, Вольдемар. Не ты ведь ее поджег, – успокаивал Пчелкина Нелидов. – Ну, хочешь, в церковь, как вернемся, пойдем. Исповедуешься – легче станет.
В городе тем временем царил страшный переполох. Вылезшие изо всех щелей бестенесные твари делали свое дело исправно. Дежурные на пульте «01» не успевали отправлять на пожары боевые расчеты. Дежурные на пульте «02» не успевали высылать оперативные группы на вызова, связанные с проявлениями и хулиганскими действиями нечистой силы. Дежурные на пульте «03» не успевали высылать бригады на помощь гражданам, подвергшимся нападениям вампиров. Сто восемь возгораний, двести пятьдесят шесть срабатываний сигнализации в магазинах и сто пятьдесят три пострадавших числились наутро в сводке по городу. Кроме того, бесследно исчез один из грузовых троллейбусов, как всегда ночью развозивших продукты по гастрономам города. Вместе с троллейвозом бесследно исчезли находившиеся в нем тысяча бутылок водки «Пшеничная» и две тысячи бутылок яблочного портвейна «Талас», прозванного в народе «Слезы Мичурина».
– Куда едем-то? – вдруг, опомнившись, спросил Первый Встречный.
– Гоголя и Колпаковского, – ответил Вольдемар.
– Колпаковского – это Ленина, – пояснил аксакал, увидев недоумение на лице Первого Встречного. – А может, пока к нам? – обратился он к Пчелкину. – Девушку-то переодеть надо. Сейчас купим минералку, поставим ей капельницу с регидроном.
– Да нет, нам надо быстрее домой. Нас ждут неотложные дела.
– Ну, ладно, счастливо вам, – прощаясь у подвала, проговорил аксакал и, обняв Пчелкина, прикоснулся по казахскому обычаю щекою к его лицу. – Приезжайте к нам просто так, без всякого дела. В сентябре, когда жара спадет, у нас как раз яблоки поспеют. У нас они знаешь какие? Во! – продемонстрировал старик свой коричневый кулак размером с пивную кружку.
– Вы тоже к нам приезжайте. Если в Питере что провернуть надо, или в Москве. А я с Севой вас познакомлю.
– Ротов в покое вас не оставит, – проговорил аксакал.
– Но ведь Ротова тоже можно убить? – произнес Нелидов с вопросительной интонацией.
– Ротова-то, конечно, можно, подумав, ответил асакал, – Но того, кто за ним стоит…
– Ротова или, как его там, может и можно. Но того, кто за ним стоит…
– А кто за ним стоит?
– Ясно кто – сама Нинель. И ее ты вряд ли убьёшь, даже из гранатомета.
– Ну, мы это еще посмотрим, – самоуверенно заявила Елена.
– Тут и смотреть нечего. Она любого сожрет.
– Но должен же быть выход? – спросил Вольдемар.
– Выход всегда есть, – подтвердил аксакал, – но в этом случае придётся взорвать весь этот НИИ ЛИНРТИ. Причем взорвать в момент первого запуска институтской машины времени – тогда охранка не сможет гоняться за вами, а сама Нинель застрянет в межвременном пространстве.
– Спасибо за совет, – поблагодарил Вольдемар и вслед за своими друзьями и только что спасенной Элен скрылся в глубине подвала.

* * *

Сева ждал героев в московской конспиративной квартире. Элен уложили на кровать, и Сева тут же поставил ей капельницу. Регидрон он купил в аптеке заранее, предвидя возможное развитие событий. Кроме регидрона он, правда, купил также и жгут для остановки кровотечения, и нашатырный спирт для приведения в чувства и даже где-то достал списанный дефибриллятор на случай клинической смерти кого-нибудь из членов команды, отремонтировав его при помощи своего паяльника.
Теперь все сидели гостиной за круглым столом, и поручик Первого Сумского гусарского полка Павел Петрович Нелидов рассказывал то, что было, тем, кто там не был.
Сам же Вольдемар вышел из подворотни и направился в булочную. Булочная эта, как он полагал, находилась на соседней со Старосадским переулком улице Забелина или чуть ниже, в Солянском проезде после улицы Архипова. В этот час было уже темно, как это всегда бывает в этот час в это время года. Фонари, естественно, не горели, и лишь тусклый свет автомобильных фар, льющийся откуда-то сзади, освещал Вольдемару путь. Что-то заставило Вольдемара оглянуться. Серо-голубое такси, стоявшее до этого у Исторической библиотеки, вдруг тронулось с места и, объехав Вольдемара преградило ему путь.
«71–13 ММТ», успел прочесть Вольдемар белые цифры и буквы на черном квадрате номерного знака, подсвечиваемого снизу тусклой лампочкой. Передняя дверь машины открылась, явно приглашая Вольдемара сесть, но Вольдемар, подойдя к двери, произнес:
– Спасибо, шеф, но я никуда не еду.
– Если шеф приказывает, значит надо ехать, – услышал Вольдемар голос из салона. Это был голос того самого извозчика, которого Вольдемар повстречал в девятьсот четвертом году.
Огнебород был верен традиции. Если в девятьсот четвертом он притворялся извозчиком, то здесь, в восемьдесят третьем, он, хотя и пересел на механическое транспортное средство, занятие извозом все-таки не оставил. Правда, теперь у него была не огромная извозчичья борода, а аккуратно стриженая рыжая бородка, придававшая его облику даже некоторую интеллигентность. Вместо крестьянского зипуна на извозчике была теперь застегивающаяся на молнию кожаная куртка, из-под которой проглядывал воротник клетчатой фланелевой рубашки. Только сейчас, сев на переднее сиденье, Вольдемар смог внимательно разглядеть его лицо. На вид Огнебороду было около сорока. Однако во взгляде водянистых голубых глаз было что-то глубоко стариковское, и человек, не знающий кем на самом деле является Огнебород, мог бы предположить, что этот таксист недавно пережил большую трагедию.
– Что-то не сразу я признал своего шефа, – признался Вольдемар.
– Не мудрено, – ответил Огнебород, – я меняюсь, и времена меняются вместе со мной.
– Кстати, о временах. Мне тут кое-кто рассказал, что можно уничтожить…
– Знаю, – прервал извозчик и, открыв бардачок, вынул оттуда флакон с импортным дезодорантом. – Это – маленький ядерный заряд с начинкой из калифорния, – пояснил Огнебород,
– Калифорний? Это же самый дорогой в мире металл, – удивился Вольдемар.
– Да, в 2010 году, когда я его покупал, он стоил шесть с половиной миллионов долларов за грамм. Здесь этих граммов двенадцать. Мощность заряда, правда, всего лишь 42 гигаджоуля, это десять тонн в тротиловом эквиваленте, но институту хватило бы и десятой части этого заряда, а разнести на куски весь Питер в вашу задачу не входит.
– Постараемся выполнить, – резюмировал Вольдемар.
– Ты уж, постарайся, барин, – проговорил Огнебород с интонацией того извозчика из 1904 года.
– Ну, я пошел, – с вопросительной интонацией произнес Вольдемар. – а то мне ещё в булочную надо зайти.
– Не зайти, а заехать, – уточнил Огнебород и, включив первую передачу, тронулся с места.
Вернувшись в квартиру, Вольдемар убедился, что все спят. Лишь штабс-ротмистр Лихославский сидел, не смыкая глаз, у постели спасенной Элен. За его спиной, не тревожа его, в своем неизменном черном берете молча сидела мисс Делирия Тременс. Она знала многое, но не хотела раньше времени рассказывать никому о том, что ожидает их всех в скором времени.

 


Рейтинг@Mail.ru