Добавить въ свой Мiръ

 

самом начале ХХ столетия жил в Петербурге чиновник Вольдемар Афанасьевич Пчелкин. Имел он чин титулярного советника и служил в одном из департаментов Министерства финансов и промышленности. Жил он на казенное жалование да на скромный доход с имения, дарованного за службу его покойному батюшке еще государем Николаем Павловичем. Службой своею был он весьма доволен, да и у начальства был на хорошем счету. Ранее служил он в тридцать шестом полку армейской кавалерии, но пять лет назад, будучи в чине поручика, перешел он с военной службы на статскую, а через три года поднялся в чине с коллежского секретаря до титулярного советника. Еще два года оставалось ему терпеть до производства в коллежские асессоры, что позволило бы ему стать столоначальником. А к выходу в отставку, которую он планировал на свое сорокалетие, надеялся он стать надворным советником, что дало бы ему приличную пенсию, возможность выгодно жениться на благопристойной девице и жить частной жизнью в своем имении, утешаясь деревенской тихостью в гнетомые старостью годы.

Вольдемар был четвертым ребенком в семье действительного статского советника Афанасия Сергеевича Пчелкина и стал единственным из своих троих братьев и двух сестер, кто дожил до совершеннолетия. Матушка его была моложе отца на тридцать один год и, прожив в браке одиннадцать лет, умерла в тридцатилетнем возрасте. Смерть супруги подкосила здоровье отца, и четырнадцать лет спустя он скончался от горя в семидесятипятилетнем возрасте.

Жизнь титулярного советника Пчелкина проходила размеренно, но не скучно.

Как и все его сослуживцы, любил он шастать по кабакам, но знал меру, и от полиции ему неприятностей не выходило. Штосом, однако же, в отличие от большинства однокашников, Пчелкин не увлекался, помня заветы покойного батюшки, коему эта игра в молодости едва не стоила удачной карьеры.

В дамах Вольдемар тоже знал толк и иногда позволял себе потратить изрядную часть жалования на скромный подарок какой-нибудь заезжей актрисе. Но дамами был он любим не только за это. Внешность у Вольдемара, надо сказать, была далеко не отвратная. Фигуру он имел стройную и при росте в два аршина и восемь вершков весил он всего четыре пуда и двадцать пять фунтов. Одет Вольдемар был всегда с иголочки, носил не мещанский котелок, а дорогой шестивершковый цилиндр-шапокляк с громко хлопающей мелодичной пружиной. Нафабренные же усы, закрученные концами кверху, он делал всегда по самой последней моде.

Но не только дамы и кабаки занимали досуг Вольдемара Пчелкина. Был он, кроме того, страстным книгочеем. По молодости лет зачитывался он приключениями Рокамболя, потом стал увлекаться книгами Жюля Верна.

Но однажды попалась ему на глаза книжонка молодого писателя с берегов Туманного Альбиона. Звали этого писателя Герберт Джордж Уэллс. Книжка же его называлась «Машина времени». В ней этот англичанин писал о том, как один инженер изобрел машину, на которой отправился в предалекое будущее.

С тех пор Вольдемаром овладела навязчивая мечта попасть непременно в грядущее и, посмотрев, как обстоят там дела, вернуться назад. Но не только праздное любопытство влекло Вольдемара в неизведанную даль времен. Хотелось ему попасть лет на двадцать вперед, чтобы потом, прочтя в будущем тогдашние «Биржевые Ведомости», благополучно вернуться обратно в свое настоящее и скупить акции тех компаний, которые ныне дешевы, а по прошествии лет будут в великом фаворе. Еще лучше было бы попасть вперед лет на сто, прийти в тогдашнюю библиотеку и выписать результаты торгов за все предстоящее столетие. Сделать это он собирался затем, чтобы в будущем ни его детей, ни его внуков не одолел финансовый крах даже в том случае, если объявится в мире новый Наполеон или какие-нибудь социалисты взорвут целиком Зимний Дворец, как это уже пытались однажды сделать в восьмидесятом.

Пчелкин, однако, хорошо помнил Высочайший указ от третьего января тысяча восемьсот девяносто седьмого года, когда бумажные деньги в одночасье подешевели на треть своего прежнего номинала. Батюшка же его, Афанасий Сергеевич, службу свою начинал в министерстве финансов под начальством графа Егора Францевича Канкрина как раз в те годы, когда три с полтиной ассигнациями меняли на один серебряный целковый. Поэтому Вольдемар рассуждал так: кредитные билеты могут с течением времени обесцениться, их могут поменять на деньги нового образца, а золото всегда останется золотом при любом государе и при любом министре финансов.

 

* * *

 

Однажды Вольдемар в компании своих шапочных приятелей обмывал по обыкновению очередное жалование. Бросая на ходу пятак в услужливую руку пожилого швейцара, он вышел навеселе из дверей ресторана. Когда приглашал он сам, празднование происходило обычно в трактире при гостинице «Лондон», рядом с его домом, но сегодня приглашали приятели, и место выбирали они. Всем был хорош ресторан. Но от дома он был далековато. Обычно в мгновение ока всякого, кто выходил из питейного заведения, окружали полдюжины извозчиков, дежуривших тут же:

«Куды ехать, барин? Вмиг домчим в любой околоток», – Кричали они наперебой.

Однако сегодня извозчиков почему-то не было. То ли вышел он слишком поздно, то ли в Мариинском был аншлаг, и вся извозчичья братия направилась к театру развозить по домам выходящую с балета публику.

Так или иначе, пришлось Пчелкину ступать на своих двоих, ускоряя шаг и опасаясь, что он не успеет добраться до Невы к разводу мостов.

Идя быстрым шагом, Вольдемар на ходу сочинял какую-то песню, напевая ее в такт ударов тросточки по камням брусчатой мостовой.

 

На небе наглая Луна кругла, как булка.

Гуляет пьяная шпана по переулкам.

Я поздновато нынче вышел из трактира,

И не могу добраться до своей квартиры.

 

Но все же я как никогда в себе уверен.

В кармане чувствую я тяжесть револьвера.

И без него одною тростью я способен

По голове накостылять любой особе.

 

И хоть люблю я город сей, Петра творенье,

Как Пушкин некогда писал в стихотворенье,

Но тот же Пушкин не захочет, это точно,

По темным улицам идти холодной ночью.

 

Но все же я как никогда в себе уверен.

В кармане чувствую я тяжесть револьвера.

И без него одною тростью я способен

По голове накостылять любой особе.

 

Но как назло не встречен ни один прохожий.

Лишь ухмыляется Луна бесстыжей рожей.

Шагать пешком мне не хватает больше силы.

Фонарь потух. Знать, не долили керосину.

 

Но все же я как никогда в себе уверен.

В кармане чувствую я тяжесть револьвера.

И без него одною тростью я способен

По голове накостылять любой особе.

 

Вдруг за спиной Вольдемара послышался стук копыт – Пчелкина стремительно догонял долгожданный извозчик. Пролетка этого извозчика казалась новой, и запряжена она была не старою клячей, а гнедым жеребцом, который выглядел так, будто его только что вывели из конногвардейской конюшни.

 – Подавай сюда, – окликнул Пчелкин рыжебородого возницу, – давай на Васильевский.

 – Слушаюсь, барин. За двугривенный устроит?

 – Мазурик ты, а не извозчик. Довольно будет тебе и пятиалтынного.

 – Помилосердствуй, барин. Овес нынче дорог.

 – Так ты, шельма, хочешь сказать, что ты своего конягу не соломой кормишь? – спросил Вольдемар, удобно устраиваясь на заднем сиденье пролетки.

 – А как же, барин? Я кормлю его, чтобы он кормил меня, – ответил извозчик, оглядываясь на Пчелкина с облучка.

 – Но, Сусбаал, пошел! – Прокричал извозчик, и гнедой рысак резво потащил пролетку, гремя по брусчатке свежекованными копытами.

 – Как-как ты назвал своего кормильца?

 – Ясно как, Сусбаалом. Не Вольдемаром же мне его называть. Он ведь всем лошадям баал, то есть господин, – ответил извозчик и вдруг добавил в конце по-латыни, – Sapienti sat.

 – Откуда ты слова-то такие знаешь? А-а, ты, наверное, расстрига. Увлекся всякими баалами языческими, вот тебя и запретили в служении.

 – Ох, барин, не больно ты, значит, умен, коли очевидного не замечаешь.

 – А что я должен заметить-то?

 – Ключ.

 – Какой ключ? Тот, что у тебя на поясе висит? Ключ как ключ. У меня в кармане такой же. Еще один у моей горничной Аграфены.

 – Вот в том-то и дело, что такой же. Этим ключом можно твой апартамент и запирать и отпирать.

 – Так значит прав я, что ты мазурик. Вот почему я тебя раньше среди извозчиков не видывал. Только зачем, если ты, ключ у Аграфены стащив, мне же его и показываешь?

 – Дурак ты, барин, хоть и титулярный советник. Я тебе твои мечты воплотить предлагаю, а ты меня за мазурика держишь.

 – Знал бы ты, о чем я мечтаю...

 – Знаю. Вот, когда из ресторации выходил, о чем думал? Все о том же, как в будущее попасть.

Последняя фраза окончательно поразила Вольдемара. О том, о чем он мечтает, не знал никто, кроме него самого.

 – Не хочешь ли ты сказать, что ты сам Сатана? – попробовал показать Вольдемар, что он не теряет присутствия духа.

 – Нет, не хочу. Да и зачем тебе знать, кто я?

 – Но ведь должен же я знать, с кем я заключаю сделку и кому отдаю душу.

 – Нужна мне твоя душа! У меня своя есть, неразменная. А ты готов свою тот час же отдать кому не попадя. Такая душа мне без надобности, если она тебе самому не дорога.

 – Что же тебе от меня нужно?

 – Вещица одна.

 – Какая такая вещица?

 – Вещица эта – старинная. Ее еще до царя Соломона сделали. Я за ней с четырнадцатого столетия охочусь.

 – Истлела, небось, вещица твоя. Или сгорела где-нибудь. Войн сколько было с тех пор, да смут разных.

 – Да ведь я точно знаю я, где она.

 – А что сам не возьмешь?

 – В Тильзите она будет в тайнике с тысяча девятьсот сорок пятого по две тысячи четвертый. Но ровно через сто лет найдет ее один юнец. Только мне с одна тысяча девятьсот восемнадцатого года до две тысячи двадцать пятого в России показываться нельзя. Против таких, как я, будет работать специальная служба на подобие вашей нынешней «охранки». Сразу арестуют. А тот паренек вскроет этот тайник восемнадцатого сентября две тысячи четвертого года. И звать этого парня будут Игорь Кулаков.

 – Надо же, фамилия и имя русские. Тильзит же не в России, а в Германии, хотя и на самой границе.

 – Это сейчас он в Германии, а тогда в России будет. О, кажись, подъехали. Вон и окна твои горят. Ладно, объясняю быстро, а то дворник заметит, что ты с извозчиками дела крутишь. Еще чего доброго, подумает, что ты стал революционером. После того, как Сипягина грохнули, они в оба смотрят. А когда пятнадцатого июля Плеве убьют, в Третьем отделении обязательно поднимут все донесения дворников и твоего Пахомыча тоже. В общем, так: покажи твой ключ. Видишь, на нем выбиты «веди» и «покой».

 – Конечно, «веди» – это Вольдемар, а «покой» – первая буква в фамилии Пчелкин.

 – А на моем что?

 – «Рцы».

 – А сколько это в цифрах?

 – Сто.

 – Правильно. Сегодня закроешь дверь этим ключом, а завтра утром им же и откроешь. Окажешься на сто лет вперед – в две тысячи четвертом году. Только сразу там ничему не удивляйся. Одежду пойди сперва купи. Иначе в этой одежде тебя будут называть словом «псих», а это то же самое, что сумасшедший. Никого ни о чем не спрашивай. Веди себя как тогдашние люди. Иначе попадешь в психбольницу, или, говоря по-нынешнему, в сумасшедший дом. Водку тогдашнюю не пей. С непривычки можешь отравиться. Опять же, попадешь в больницу, а там подумают, что ты алкаш. Алкаш, – пояснил извозчик, – это законченный пьяница. Городовых там называют словом «мент». Слово это обидное. Поэтому к ним так не обращайся. Вообще, опасайся ментов, так как пачпорта у тебя не будет. А если попадешь к ментам без пачпорта, скажут, что ты бомж. Это там так бездомных бродяг называют. А вся полиция там называется милицией.

 – Это же что-то наподобие ополчения.

 – Какое там ополчение. Служат там в основном такие же сволочи, что и сейчас. Приличным людям туда поступать западло.

 – Запа что?

 – Ну, в смысле, несовместимо с понятием чести.

 – Постой, братец. А как же я одежду-то пойду покупать? Что я к портному в теперешнем платье заявлюсь? Вот он-то первым и решит, что я этот пси..., как его, сумасшедший.

 – Портных там почти не осталось. Готовую одежду прямо в лавках покупают.

 – Так ведь сидеть на фигуре не будет.

 – Подберешь по размеру. Не это главное. Первое, что сделаешь, найди там одного парня. Зовут его Сева Владимиров. Ему в две тысячи четвертом будет всего двадцать лет, но парень он очень толковый. Я имею возможность с ним общаться по Интернету. Это такой телеграф, по которому можно передавать даже картинки. И даже кинематограф. Сегодня у ресторана я тебя тайком сфотографировал. Пришлю ему твою фотографию. Он тебя первое время будет чуть ли не за руку водить, пока не освоишься.

 – А как я его найду?

 – Он сам зайдет к тебе, как только ты ему позвонишь.

 – Это как, он что прибежит на колокольчик, как Аграфена?

 – По телефону следует позвонить. Телефонировать то есть. У тебя номер какой?

 – 14-56. В департаменте. На квартиру не провели. Когда получу коллежского асессора и стану столоначальником, обязательно проведут.

 – А у него 329-15-65.

 – Ого, сколько цифр!

 – А ты как думал? Тогда в Петербурге будет четыре миллиона жителей.

 – Это ж, сколько навозу будет от такого количества лошадей!

 – Лошадей тоже не будет. Все будут ездить на автомобилях.

 – И извозчиков тоже?

 – Извозчики на автомобилях будут называться таксистами. Но барином они тебя называть не будут, хотя все они простые мужики. Народ они наглый и непочтительный. Попробуй им денег недодай. Сразу в морду. И еще, если тебя назовут мужиком, не обижайся.

 – Я что, буду одет как мужик? Или тогда мужики все поголовно будут носить цилиндры?

 – Просто нет там ни чинов, ни званий, ни титулов. У военных только остались, да в той же милиции. А у остальных одно звание – мужик. Ладно, дворник идет. Бери свой ключ.

 – Держи, братец, свой двугривенный. Заслужил. Давненько я таких баек не слыхивал. Будь ты грамотным, быть бы тебе писателем, почище всяких там Уэллсов.

 – За двугривенный благодарствую, конечно. Дай я тебе телефон-то запишу. Поди, не запомнил?

С этими словами извозчик достал из-за пазухи самопишущее перо и блокнот. Быстрым движением руки он написал в блокноте семь цифр и, вырвав листок, всучил его вновь удивленному Вольдемару.

 


 

 

  Рейтинг@Mail.ruRambler's Top100